День рождения Гу Сюэлань был послезавтра.

Се Юй не поехал домой не потому, что не выдерживал психологически — ему просто было жалко бросать целый ящик учебных материалов под кроватью в общежитии.

Хэ Чао выслушал, издал «А» и ни с того ни с сего выдал:

— С днём рождения.

— ...

Было очевидно, что Хэ Чао собирался ещё добавить что-то вроде «здоровья-счастья-успехов», но едва начал — убийца безжалостно оборвал его.

— Всё, хватит, спасибо. — Се Юй сложил пальцы в щепотку, глядя на Хэ Чао. — Сворачивай.

— Ты сейчас прямо как стикер[1], который мне Шэнь Цзе присылал. — Хэ Чао повторил жест, а потом разжал пальцы. — Разворачивай.

Се Юй:

— ... — Разворачивай, блин, твою голову.

Какое домашнее задание по китайскому задал Тан Сэнь, Хэ Чао вообще не знал.

Он ещё немного повалял дурака за партой, потом похлопал по плечу впереди сидящего одноклассника и одолжил его тетрадь с записью домашки — переписать.

Впереди сидящий был в полном недоумении: весь класс знал, что Хэ Чао практически не делает домашку — и потому рискнул спросить:

— Ты что, правда делать будешь?

Хэ Чао, не отрываясь от переписывания, ответил:

— Может, и буду. Кто знает. Как судьба распорядится. Вдруг какое-нибудь задание покажется особенно симпатичным — если судьбе суждено, её не остановишь.

Одноклассник, похоже, впервые в жизни услышал такую серьёзную «теорию домашней судьбы» — и был потрясён до глубины души.

Хэ Чао переписал в двух экземплярах, вернул тетрадь владельцу, а один листок шлёпнул на парту Се Юя:

— Держи. Вдруг чудо случится.

Се Юй опустил взгляд на бумажку, испещрённую каракулями такими, что ни одного иероглифа не разобрать, и подумал: тут сам чёрт ногу сломит — какое уж чудо.

Он сложил листок; выбросить пока было некуда, сунул в карман — и тут услышал, как Хэ Чао снова спрашивает:

— А у тебя когда день рождения?

Се Юй отвернулся — смотреть на него правда было невмоготу, тень недавней сцены в коридоре до сих пор стояла перед глазами. Целый ряд окон — и из каждого высунулась голова: остолбенелые, с крайне красноречивыми лицами.

Вань Да даже прикрыл глаза — прямо жест «не смотрю на непотребное».

За всю жизнь Се Юй ни с кем не попадал в дурацкие сплетни — а стоило столкнуться с Хэ Чао, и мир оказался полон всякой всячины.

— Остающиеся на выходные в общежитии, строго соблюдайте правила проживания! — Тан Сэнь придвинул стул и уселся, явно намереваясь беседовать с ними до самого конца уроков. — Мы должны верить в науку. Я чуть не забыл про тот случай в общежитии на прошлых выходных... Вань Да, не прячь глаза! Кто бы мог подумать, до чего у вас бурная фантазия.

Сведение счётов с опозданием.

У их классного руководителя Тана была особенно длинная рефлекторная дуга. Иногда казалось, что ему и правда всё равно — но стоило им потерять бдительность, решить, что всё уже миновало, что настали тишь да гладь — и тут же старина Тан отлавливал их для нравоучений: «Так, давайте-ка разберёмся, что вы в прошлом месяце...»

— Сказать-то — убудет, что ли? — Хэ Чао, склонив голову набок, смотрел на Се Юя и, нагибаясь к нему на один уровень, потянулся тронуть его за волосы. — Когда у тебя день рождения?

— Убудет, — отрезал Се Юй.

Хэ Чао не стал настаивать. Уже через пару минут тема с даты рождения перескочила на:

— А ты какого года? Точно младше меня.

Се Юй теперь особенно остро реагировал на слово «младше» — примерно как на «малыш».

Поэтому он выпрямился с довольно мрачным лицом и переспросил:

— С какого это я «младше»? Где, блядь, я младше?

Сравнили года рождения — Хэ Чао оказался на год старше.

— Зови меня гэ, — засмеялся Хэ Чао. — Говорил же — младше, а ты не верил.

Се Юя не покидало ощущение, что Хэ Чао его разводит.

Хэ Чао, закинув ногу на ногу, откинулся назад; передние ножки стула приподнялись — поза ленивая, центр тяжести сместился назад, и весь он слегка покачивался.

Хэ Чао поднял голову, глядя вперёд — взгляд скользнул мимо затылков передних рядов и упёрся прямо в доску, где тянулись ровные строки аккуратного почерка. Голос Тан Сэня, бубнившего как заведённый, вдруг начал отдаляться.

Спустя какое-то время Се Юй услышал, как Хэ Чао небрежно сказал:

— Ты, конечно, младше меня... я же в девятьом классе на второй год оставался.

Первая мысль Се Юя была: так вот почему никто не обвиняет Хэ Чао в списывании, хотя он с такими баллами прошёл в старшую школу.

В своё время прозвище «бог читерства» прогремело на всю параллель — а Хэ Чао хоть бы хны.

Так он, оказывается, оставался на второй год.

Тогда всё сходится: двоечник с удручающими оценками, второй год плюс несусветное везение — вот и зацепился за хвост старшей школы.

Се Юй смотрел на расхлябанную позу Хэ Чао. Тот вертел ручку в пальцах.

На парте перед Хэ Чао всё ещё лежал тот самый экзаменационный лист по математике. Исправления он кое-как вписал — но, видно, переписывал пару строк, а потом отвлекался. Почерк неряшливый — в общем, полный хаос.

Се Юю стало любопытно:

— И сколько лет ты оставался?

— Один год, — ответил Хэ Чао. — А что?

— Ничего. Просто подумал: при твоём раскладе это как минимум с трёх лет должно было начинаться.

Хэ Чао показалось, что это прозвучало не очень приятно:

— При каком таком «раскладе»? А ты сам-то не такой же? Предпоследний. Может, ты на свои баллы посмотришь, а потом уже выступаешь?

В этот момент прозвенел звонок.

Все взорвались радостными криками. Вань Да и вовсе вскочил на стул, размахивая экзаменационным листом:

— Свобода! Свобода, товарищи!

Тан Сэнь прервал свою речь на середине, покачал головой и, уже вставая, добавил последнее напутствие:

— Не спешите, соберите всё как следует, ничего не забывайте. Дежурные сегодня — чтобы класс был выметен дочиста, и только потом по домам.

Се Юю собиравать было особенно нечего. Хэ Чао на выходные оставался в общежитии и продолжал покачиваться на стуле, а когда Се Юй проходил мимо — ещё и откинулся назад, помахав рукой:

— Пока, малыш.

Се Юй ничего не сказал. Проходя позади Хэ Чао, он молча занёс ногу и пнул — чётко и хлёстко:

— Попробуй ещё раз.

Хэ Чао мгновенно потерял равновесие и уже летел вместе со стулом назад — спасла только реакция: в падении он успел принять самую крутую позу, опершись ладонью об пол:

— ...Охренеть.

Стул рухнул следом, грохнув об пол с оглушительным «бах».

Вань Да ещё некоторое время размахивал листком, а потом, повинуясь внезапному порыву, сложил его в бумажный самолётик, поднёс к губам, дохнул:

— Вперёд! Лети, вольная птаха!

Лю Цуньхао увидел это и тоже принялся складывать свою математику:

— Да-да, я тебе покруче покажу!

Тан Сэнь ещё только дошёл до двери, а в классе уже стоял полный бедлам. Заложив руки за спину и сжимая кружку с оздоровительным чаем, он вздохнул:

— Эх, молодёжь... энергии-то сколько.

Се Юй ничего с собой не взял — всё равно через две ночи обратно.

Гу Сюэлань, впрочем, отнеслась к вопросу серьёзнее:

— Ты хоть рюкзак возьми, домашку и всё такое. А остальное дома есть.

— Ясно, сам разберусь, — у Се Юя при себе из всего имущества были телефон, мелочь да та самая бумажка с «чудо-домашкой», которую он забыл выбросить.

За воротами он убедился, что никакой шофёр семьи Чжун на роскошной машине у ворот не дежурит — и только тогда направился к автобусной остановке.

— Такая жара — за тобой бы машину прислали, а ты упираешься, непременно надо на солнцепёке в толпе толкаться, — сказала Гу Сюэлань. — Будь осторожнее в дороге.

— Угу, — буркнул Се Юй и повесил трубку.

Сам по себе день рождения для Се Юя мало что значил. В его воспоминаниях ни тортов, ни сюрпризов — ни плохих, ни хороших — никакого шума и праздника.

Только миска дымящейся лапши.[2]

Чтобы сэкономить, госпожа Гу себе дня рождения не устраивала, но каждый год в Се Юев день рождения обязательно готовила ему тарелку лапши.

Съешь — и по всему телу разливается тепло. Ничего особенного, а становится тепло-тепло.

Чжун Цзе в эти выходные как раз вернулся домой. После поступления в университет он делил время между учёбой и стажировкой в компании под началом Чжун Гофэя — скоро уже должен был перенять дело.

За три года в семье Чжун Се Юй не поднимал волн — тихий, незаметный; все в глубине души понимали: дохлый номер, никакого толку из него не выйдет. И Чжун Цзе, помимо раздражения, испытывал ещё и тайное злорадство.

— Слышал, ты на месячных неплохо сдал? — едва Се Юй вошёл, Чжун Цзе процедил с издевательскими нотками.

Се Юй уже переобулся. Он опёрся рукой о тумбу для обуви, опустил голову — выражения лица было почти не разглядеть:

— Спасибо на добром слове.

Гу Сюэлань вышла из гостиной: она знала, что сын сегодня приедет, а тут ещё и Чжун Цзе оказался дома — так что собственноручно приготовила несколько блюд:

— Всё уже на столе. Идите скорее ужинать.

Чжун Цзе, сидя на диване, холодно хмыкнул — непонятно над чем.

Может, под влиянием Хэ Чао, но Се Юй заметил, что характер у него стал куда покладистее. Следуя жизненному принципу «ты меня бесишь — а я спокоен», он умудрился просидеть весь ужин тихо и мирно.

А Чжун Цзе обнаружил, что иметь дело с Се Юем становится всё труднее: раньше тот вспыхивал с полуоборота, потом перешел на язвительные отповеди — а теперь, вернувшись домой, попросту игнорировал его, как пустое место.

После ужина Гу Сюэлань потянула Се Юя на кухню — хотела нарезать фруктов, чтобы отнесли наверх.

Се Юй помогал мыть фрукты. Они вдвоём теснились у раковины; вода струилась по пальцам — прохладная.

Говорили мало: вопрос — ответ, вопрос — ответ — а потом и вовсе замолчали.

Се Юй домыл последнее яблоко и протянул госпоже Гу.

— Отнеси-ка сначала эту тарелку своему дяде Чжуну, — сказала Гу Сюэлань. — У него в последние дни на работе просто завал: приходит домой, почти не ест — и сразу в кабинет.

Чжун Цзе тоже был в кабинете на втором этаже. Подойдя к двери, Се Юй услышал яростную перепалку — сквозь дверное полотно голоса звучали глухо, особенно бессильный и раздражённый голос Чжун Гофэя.

— Я желаю тебе добра, а ты? Ты можешь хоть немного и мне добра пожелать?! Твоя тётя Гу живёт со мной душа в душу — я ей благодарен!

А затем — надтреснутый голос Чжун Цзе:

— А моя мама?! Где она?! Что теперь этот дом — и кто я в нём такой?!

Неизвестно, с чего этот разговор завязался в очередной раз — но длилось это уже три года без конца и края.

Се Юй решил, что оба орут слишком громко. Он опустил голову, подцепил зубочисткой дольку яблока, отправил в рот — кисловато.

Услышав шум наверху, Гу Сюэлань, даже не успев вытереть руки, бросилась наверх — разнимать.

— Не ходи, — Се Юй стоял у двери кабинета, в одной руке тарелка с фруктами, другой схватил Гу Сюэлань за локоть. — Пусть ругаются. Хотят — пусть наорутся вдоволь.

Разве могла Гу Сюэлань остаться в стороне? Она поспешно толкнула дверь и вошла.

И снова — беспокойная ночь.

Се Юй стоял под душем, насквозь мокрый, зажмурившись, изо всех сил стараясь не слышать звуков извне.

Потёр ладонью лицо, выключил воду, отодвинул дверцу и вышел. Капли стекали по волосам, скользили по спине и собирались на плиточном полу, под тёплым светом ламп отливая тусклым цветом.

Прежде чем бросить снятую одежду в корзину для грязного белья, Се Юй по привычке обшарил карманы — не забыл ли чего — и нащупал сложенный квадратиком листок.

На нём — те самые каракули Хэ Чао: вкривь и вкось, будто кисть вот-вот улетит — раз в жизни увидишь и то повезёт.

Се Юй вглядывался, силясь разобрать хоть что-то — ни одного иероглифа.

Машинально перевернул листок — и увидел на обороте нарисованную рожицу. Изогнутый рот косо ухмылялся — и было в этой ухмылке что-то раздражающе-наглое.

Се Юй смотрел, смотрел — и вдруг, привалившись к раковине, засмеялся.

[1] <<стикер>> (表情包, biǎoqíngbāo) — Мемы-картинки, стикеры — неотъемлемая часть общения в китайских мессенджерах.

[2] <<лапша>> (на день рождения) (长寿面 (chángshòu, miàn)) — Традиционное блюдо на день рождения — длинная лапша символизирует долголетие.