«She can take a sad song and make it rhyme,She can turn a dollar into a dime…»

(Из баллад Бродвея, 1976 г.)

До звукозаписывающей студии "RCA Studio B" на Мьюзик-Роу Фредди добрался пешком. Знаменитая Семнадцатая авеню в этот утренний час ещё дремала: свежий асфальт, аккуратные особнячки, переделанные под студии и издательства, вывески музыкальных лейблов. Именно здесь, в этих неприметных стенах, десятилетием раньше рождался знаменитый «Nashville Sound», а Чет Аткинс доводил до ума пластинки Элвиса и Роя Орбисона. Теперь, в семьдесят шестом, времена менялись: из радиоприёмников уже нахально пёр «аутло-кантри» — Уэйлон Дженнингс и Вилли Нельсон, бородатые и злые, ломали прилизанный студийный канон. Старая гвардия ворчала, молодёжь ликовала, а старенькая аппаратура посреди этой революции работала на честном слове.

На крыльце студии трепыхалось объявление: «Требуется разнорабочий. Оплата почасовая. Опыт работы с техникой приветствуется». Судя по обтрёпанным краям, оно висело давно и успело разувериться в человечестве.

Внутри студия походила на склад радиоаппаратуры, некстати обвенчанный с мебельным магазином. За стойкой администратора восседал хмурый мужчина лет сорока в мятой рубашке и с сигарой, намертво впаянной в угол рта. Это был Боб — местный звукоинженер и, судя по лицу, личный враг всей аппаратуры разом.

В этот самый миг из динамиков за его спиной вырвался мерзкий тонкий писк — тот самый фон, что преследует персонал студий, как совесть грешника. Ламповый пульт капризничал, будто примадонна перед выходом на сцену "Grand Ole Opry".

— Проклятый хлам! — Боб от души саданул кулаком по массивной стойке. — Опять земля отошла. Сэм, я же велел тебе проверить заземление трансформатора!

Фредди неторопливо приблизился, скользнув взглядом по силовому щитку в углу. Как бы невзначай тронул металлический косяк двери — и кожу прошила мелкая зудящая дрожь, будто её деликатно куснул невоспитанный ток.

И вот тут проснулся Артур Савельич. Не молодой парень в потёртой джинсовке, а тёртый советский технолог с тридцатью годами цехового стажа за плечами. Его новая нервная система, перекроенная адаптивным метаболизмом, обладала избирательной электропроводимостью, но диагноз ставил именно Савельич — по старой заводской привычке, ещё той, из другой жизни, где он на слух определял неисправность станка через две стены. Косяк тихо жил под слабым наведённым напряжением из-за паршивой изоляции, а нервные окончания сработали как дешёвый, но честный гальванометр. «Наводка, — буднично отметил про себя Савельич. — У нас за такой монтаж бригадиру бы влепили выговор с занесением».

— Уважаемый, — спокойно произнёс Крюгер, — ваш Сэм тут ни сном, ни духом. У вас силовой кабель идёт параллельно звуковому шлейфу без экранирования — Отсюда и фон. Отодвиньте шлейф на полметра — и всё пройдёт. А дадите изоленту и пассатижи — сам сделаю. И пол подмету. Три доллара в час и обед — и я ваш.

Боб медленно вынул сигару. Оглядел парня, потом кабели под потолком, увязанные в один неопрятный пучок с трогательной безнадёжностью.

— Ты электрик, что ли? — прищурился инженер.

— Я технолог, — ответил Крюгер. — А технология везде одинакова, Боб. Хоть у вас тут, хоть за океаном. Либо порядок по всем правилам, либо аппаратура горит, а бюджет утекает в трубу с таким свистом, что и микрофон не нужен.

За океаном — это Савельич знал не понаслышке. Там, в прошлой жизни, он тянул монтаж не под кантри-пластинки, а под план и пятилетку, и порядок в цеху был вопросом не эстетики, а премии и партсобрания.

— Чёрт с тобой, Крюгер. Метла в подсобке, — Боб махнул рукой. — Начнёшь с тон-зала. Только аккуратно. У нас через полчаса запись, девчонка из Кентукки, а у неё каждая минута студийного времени в долг расписана вперёд на три жизни. В нашем деле час студии стоит как крыло от самолёта. Испортишь хоть один микрофон — будешь выплачивать мне три бакса в час каждый день.

Студийный павильон встретил Фредди относительной тишиной и лёгким художественным беспорядком: пустые пивные банки несли молчаливую вахту, обрывки нотной бумаги валялись, как раненые после сражения с вдохновением. На стене — выцветшая фотография: сам Чет Аткинс с гитарой, реликвия ушедшей эпохи.

И тут взгляд Фредди упал на стойку. Там, сиротливо накренившись, доживала век легендарная акустическая гитара Gibson J-200 шестьдесят первого года — "король плоскодек", инструмент, на каком играли и Элвис, и половина Мьюзик-Роу. Верхняя дека из дорогой ели треснула вдоль волокон: дерево пересохло от радиатора, а лак пошёл паутиной. Фредди подошёл, приткнул метлу в угол и бережно взял инструмент, как берут больного котёнка.

И снова вперёд выступил Савельич. Когда сухие пальцы легли на треснувшую древесину, подушечки уловили странное, почти физическое ощущение пустоты — там, где волокна разошлись, кожа считывала перепад плотности. Так слепой читает Брайль, только азбукой служило само страдающее дерево. Артур Савельич за свою первую жизнь перещупал столько материала — от литейной оснастки до авиационной фанеры, — что руки помнили дерево лучше, чем иные помнят лица.

"Так, — Савельич присел на стул, положив гитару на колени. — Дерево мёртвое, сухое, волокна разбежались кто куда. Чтобы их снова подружить, нужен клей на природных смолах. Канифоль, костный клей… Нас этому ещё в техникуме учили, при товарище Сталине оснастку так реставрировали. Стоп. А из чего, собственно, состоит моя слюна и кожный жир прямо сейчас?»

Внутренний биохимический анализатор — та часть мозга, что теперь заведовала метаболизмом, — лениво подкинул справку: организм под завязку набит органическими липидами и дубильными веществами от утреннего чая и полимерами вчерашнего ужина. Богатое наследство.

Он плотно прижал ладони к трещине и сосредоточился на простой мысли: пустоты надо заполнить.

Через минуту ладони стали горячими и неестественно влажными. Поры выделили густой маслянистый состав с честным хвойным духом. Био-полимер, покорный давлению рук, медленно впитывался в пересохшую ель. Фредди чувствовал, как дерево жадно пьёт, будто измученный жаждой путник. Волокна набухали, смыкались, напряжение уходило, пустота затягивалась.

Процесс, разумеется, стоил сил. В животе требовательно заурчало — желудок мгновенно спалил порцию глюкозы, оплатив счёт наличными.

Фредди убрал руку. Трещина ещё виднелась — но тончайшим волоском, шрамом, которым можно даже гордиться.

Он тронул шестую струну. Никакого сухого дребезжания — низкий бархатный звук наполнил павильон, ровный и чистый, будто гитара облегчённо выдохнула. Дерево снова стало единым массивом.

— Ого… — раздался от двери тихий изумлённый девичий голос.

Фредди обернулся. В дверях стояла девушка лет двадцати в простеньком ситцевом платье и замшевом жилете с бахромой — по нэшвиллской моде тех лет. В руках комкала нотную тетрадь.

— Привет, я Мэри! — выпалила она, не отрывая глаз от гитары. — Я думала, этот "Гибсон" окончательно преставился. Боб клялся, что сухая ель не лечится. Как ты это сделал?

Фредди неспешно поднялся, вернул инструмент на стойку и слегка склонил голову:

— Фредди Крюгер, к вашим услугам. Лечится всё, леди, если относиться к материалу с уважением. Дерево просто хотело пить. Ну и старый секрет консервации по методу мастера Амати мне тоже кое-чем знаком. Проходите, мисс, настраивайтесь. Время — штука дорогая, а у вашего Боба там наводка в пульте буянит. Пойду, помогу человеку производство наладить.

Мэри удивлённо моргнула — а потом рассмеялась искренне и тепло. Этот странный парень совершенно не вписывался в хмельной, разбитной мир нэшвиллской богемы семидесятых, где по кабакам Нижнего Бродвея под виски решались судьбы будущих звёзд. Но именно контраст создавал ту самую интригу, от которой сердце вдруг застучало чуть быстрее положенного.

* * *

Фредди стоял в аппаратной, элегантно опершись на черенок метлы, будто на трость лорда, и наблюдал за процессом сквозь толстое тройное стекло.

Боб восседал в крутящемся кресле, дымил сигарой и лениво пощёлкивал тумблерами огромного аналогового пульта. На массивном магнитофоне «Ampex» степенно ползла широкая магнитная лента — святая святых аналоговой эпохи, когда звук ещё писали на плёнку, а не в цифру, и один неверный дубль означал перезапись всей дорожки.

— Так, Мэри, детка, — прохрипел Боб в микрофон обратной связи. — Проверим уровень. Спой первый куплет, без надрыва. Мне третий канал настроить надо.

Мэри поправила ремень отреставрированного "Гибсона", подошла к тяжёлому студийному микрофону и прикрыла глаза. Ударила по струнам — гитара отозвалась бархатом — и запела.

Её голос был совсем не тем прилизанным вокалом, что выпускали лейблы под "Nashville Sound" со струнными и слащавыми хорами. Нет — это было настоящее, породистое кантри Кентукки: с лёгкой хрипотцой, глубоким грудным объёмом и той пронзительной искренностью, от которой у суровых дальнобойщиков в придорожных кабаках предательски щиплет в глазах. Такой голос был как раз в духе новой волны — живой, честный, без студийного лака.

Вот только в аппаратной этот ангельский голос обернулся технологической катастрофой.

Для Фредди, чей слух работал теперь как прецизионный анализатор, звук доставлял физические мучения. Стоило Мэри взять высокую ноту — в левом ухе начинало противно зудеть. Внутренний датчик выдал сухой рапорт: звук отражается от левой стены, порождая гадкое эхо. Классический строительный брак — стену обили дешёвой пробкой, которая высохла и задубела до состояния фанеры. «Акустику загубили на ровном месте, — привычно поставил диагноз Савельич. — У нас бы прораба за такую халтуру с объекта сняли».

Но настоящая беда творилась на пульте. Стрелка индикатора билась в красной зоне, как рыба на берегу. Старая аппаратура пасовала перед мощью голоса и выдавала грязный хрипящий скрежет.

— Проклятье! — Боб зло сдёрнул наушники. — Мэри, стоп! Звук плоский и хрипит, как радио из чулана. Пульт капризничает. Сэм! Где этот чёртов Сэм?!

— Сэм полчаса как ушёл за пончиками, — невозмутимо подал голос Фредди, шагнув к пульту. — И настраивать нечего. У вас в схеме третьего канала напряжение скачет из-за старых деталей. Баланс токов нарушен. Позволите — помогу. Вручную.

Боб развернулся так резко, что сигара едва не выпала:

— Ты… ты откуда такой умный вылез, Крюгер? Он мне напряжение считает! Это сложнейшая американская техника, тут без высшего образования и подходить страшно!

— Вся техника работает по одним законам, Боб, — отрезал Фредди.

И это говорил уже не разнорабочий, а Артур Савельич — человек, который в прошлой жизни чинил ламповые агрегаты, каких этот Боб и на картинке не видел, причём чинил без запчастей, на голом энтузиазме и такой-то матери. Американская, советская — лампа везде лампа, и законы Ома в Нэшвилле те же, что и на родном предприятии.

Боб собрался было послать наглеца ко всем чертям, но взгляд Крюгера был так уверен, что инженер против воли кивнул:

— Ладно. Валяй. Но если спалишь пульт — будешь отрабатывать его стоимость до Пришествия Христова. Второго.

Фредди приблизился к открытой боковой панели, где в полумраке ровным оранжевым светом тлели вакуумные радиолампы. Выглядели они недвусмысленно опасно. Для обычного человека сунуться туда голыми руками означало ожог или знакомство со Всевышним. Но перестроенный метаболизм уже засучил рукава.

Фредди ввёл два пальца левой руки внутрь и коснулся медного провода. Нервная система мгновенно замкнула цепь. Пальцы, выделив через поры тончайший слой масел, сработали идеальным живым предохранителем. Он мысленно отрегулировал поток, забирая избыток энергии в тело и переводя его в обычное тепло.

На панели стрелка вольтметра медленно, будто дрессированная собака, поползла вниз и замерла ровно на нужной отметке. Хрип и гул сгинули начисто. В динамиках воцарилась стерильная тишина.

Боб заворожённо пялился на датчики.

— Ну ты даёшь… — прошептал он, забыв затянуться. — Да у тебя руки вместо измерительного прибора. Как ты это делаешь?

— Квалификацию надо иметь, Боб. И технику вовремя обслуживать, а не ждать, пока сама помрёт, — Фредди вынул руку, украдкой подув на слегка покалывающие пальцы. В животе снова заурчало. — Оборудование готово. Мэри, пташка ты наша сладкоголосая, продолжай. Теперь пойдёт как по маслу.

Мэри за стеклом, видевшая, как парень полез голыми руками в нутро лампового чудовища, стояла бледная, но сейчас испуг в её глазах сменился благоговейным восторгом.

Она снова ударила по струнам. И на этот раз из динамиков полился такой чистый, объёмный и живой звук, какого "Studio B" не слышала со времён своих золотых лет.

Когда бобины наконец остановились, Боб молча выплюнул сигару в пепельницу, долго изучал датчики, а потом извлёк из заднего кармана потёртый бумажник. Отсчитал три зелёные пятёрки и протянул Фредди.

— Завтра к девяти, Крюгер, — буркнул он, пряча глаза, чтобы не выдать скупую инженерную благодарность. — И если встретишь Сэма с его пончиками — передай, что он уволен.

Час спустя на Нижнем Бродвее вспыхнули неоновые вывески — "Tootsie's", "Ryman Auditorium" за углом, старая матерь кантри, откуда ещё недавно вещал "Grand Ole Opry". Весенний ветер с реки Камберленд посвежел, и Фредди с Мэри забились в дальний угол круглосуточного кафе. Пахло корицей и крепким фильтр-кофе, а музыкальный автомат вполголоса хрипел свежий хит Долли Партон.

Фредди неспешно, с чувством, расправлялся с исполинским куском ягодно- мясного пирога. Тело, наконец, перестало клянчить еду, по венам разлилось сытое тепло — совсем как у Савельича в прошлой жизни после тяжёлой смены, когда он добирался наконец до горячего ужина. Только вместо фабричной столовой с алюминиевыми вилками — американская забегаловка с неоном и бездонными чашками кофе.

— Знаешь, Фредди, — тихо сказала Мэри, грея ладони о кружку. — Боб говорит, если пластинка выйдет такой, как записали сегодня, меня могут позвать на фестиваль в Мемфис. До сих пор не верю. Ещё три дня назад я собиралась сжечь тетрадь с песнями и вернуться в Кентукки на швейную фабрику.

— Фабрика — дело, конечно, хорошее, — рассудительно заметил Крюгер, подцепляя вилкой сбежавшую ягоду. И в этих словах был весь Артур Савельич, для которого производство всегда стояло выше искусства. — Производство — оно всегда надёжно. Но на фабрике твой голос заглушат станки, дорогая, а это, если рассуждать здраво, чистый убыток для мировой культуры. Так что пой. А за технику не переживай. Пока Крюгер на студии — ни одна лампа у Боба не посмеет пикнуть без разрешения.

Мэри искренне рассмеялась, глядя на этого непробиваемого парня. Он сидел в потёртой джинсовке, рассуждал как умудрённый жизнью старый реднек — хотя внутри был кто-то куда старше, — но в его глазах было столько спокойной силы и тихой доброты, что рядом с ним весь этот безумный, оглушительный Нэшвилл вдруг казался самым безопасным местом на свете.