"Well, the tape rolls slow and the whiskey's cheap,

But a true note cuts where the heart runs deep. Fix my strings, mister, fix my sound —

I got one last song 'fore the sun goes down."

(Мэри Кинкейд, «One Last Song 'Fore the Sun Goes Down»)

(Фото будет позже)

Свою карьеру на легендарной "RCA Studio B" Артур Савельич начал, как и подобает большому специалисту, — с ведра и швабры.

Боб встретил его на пороге в том же мятом виде, будто ночевал прямо в аппаратной на бобинах, ткнул сигарой в сторону подсобки и обрисовал перспективы голосом человека, давно разочаровавшегося в людях, технике и мироздании:

— Метла, тряпка, ведро. Тон-зал, аппаратная, коридор. К девяти чтоб блестело. И не трогай пульт, Христом-богом прошу. Вчера тебе повезло, Крюгер. Везение — штука одноразовая.

Фредди принял ведро с достоинством, с каким иной генерал принимает капитуляцию. Унижения в этом Артур Савельич не усмотрел ни на грош: порядок начинается с пола — истина, выстраданная ещё на комбинате, где любую комиссию он встречал вымытыми полами, подшитыми инструкциями и таким лицом, что проверяющие сами извинялись за беспокойство.

Вот только со шваброй он продержался ровно до обеда. А дальше выяснилось, что в этой студии всё держится на честном слове, дешёвой канифоли и вере в лучшее — то есть буквально разваливается на глазах. И швабра как-то незаметно уступила место паяльнику.

* * *

Понедельник, или как швабра заговорила

Первым испытанием недели явился Дюк Мэдисон — грузный ветеран хонкитонкер с бакенбардами до ключиц и голосом, прокуренным до фактуры наждачной бумаги. В свои шестьдесят Дюк застал те былинные времена, когда кантри писали в одну дорожку и с одного дубля, а потому всю новомодную многоканальную технику презирал глубоко и принципиально.

— Опять фонит, Бобби! — рычал он, потрясая наушниками. — В моё время гитару писали через один микрофон — и ни одна зараза не пищала!

Боб побагровел и открыл было рот для ответной речи, но его опередила швабра. Точнее, человек при швабре, который, не отрываясь от мытья пола, буднично заметил:

— У вас не аппаратура фонит, уважаемый. У вас разъём окислился, контакт "дышит". Слышите треск на низах? Это не помеха. Это совесть дилетанта.

В аппаратной повисла тишина. Дюк обернулся так медленно и торжественно, будто с ним и вправду заговорил инвентарь.

— А ты ещё кто?

— Технолог, — коротко представился Фредди, прислоняя швабру к стене с видом «на сегодня она свободна». — Дайте паяльник. Хотя нет, не давайте — только время терять.

Паяльник ему и не понадобился. Он просто зажал штекер в кулаке, пальцы на пару секунд стали матовыми и горячими, и из окислившегося контакта потянуло тонким духом канифоли — биореактор синтезировал флюс, снял окисел и заново обвенчал медь с оловом на молекулярном уровне. В животе, как водится, требовательно заурчало: цветной металл шёл по высокому тарифу, и Савельич привычно занёс расход в мысленную ведомость.

— Пробуйте.

Дюк ударил по струнам. Усилитель отозвался чистым, тёплым рыком — ни шороха, ни писка. Старый хонкитонкер долго молчал, потом ткнул в Фредди мозолистым пальцем и вынес вердикт, обжалованию не подлежащий:

— Бобби. Этого парня не увольняй. Он в железе смыслит больше, чем ты за двадцать лет своей жизни.

С этого приговора карьера Фредди и пошла в гору. К среде он официально числился "техническим ассистентом", а неофициально — тем самым человеком, к которому волокли всё, что "не работает, а почему — сам не пойму". Швабра осиротела.

* * *

Вторник — среда, или курс дикого капитализма

Пока руки чинили железо, голова Артура Савельича жадно впитывала невиданное зрелище: настоящий, живой, ничем не сдерживаемый капитализм Мьюзик-Роу. И, честно сказать, размах местного бардака его впечатлил даже больше, чем плановый бардак на родине.

Главное открытие оказалось простым и оттого особенно возмутительным: студия торговала не музыкой. Студия торговала "временем". Час записи стоил денег, которых у артистов отродясь не водилось, и они писались в долг, закладывая ещё не спетые песни под ещё не изданные пластинки. Продюсеры в лаковых ботинках сбывали таланты, как барыги на овощебазе, — оптом, с уценкой и божбой. Юные дарования из Кентукки и Западной Виргинии приезжали с одной гитарой и пожаром в глазах, а отбывали, как правило, с той же гитарой и уже потухшими глазами.

— Расточительство, — цедил Савельич, наблюдая, как очередной продюсер прожигает оплаченный студийный час на пустой треп и виски. — Ресурс горит впустую, оборудование простаивает.

Впрочем, за хмельным фасадом он разглядел и другое: людей, пахавших честно и до седьмого пота. Тот же вечно ворчащий Боб ночами перепаивал платы, лишь бы не сорвать запись какой-нибудь безденежной девчонке. А уважение к делу Артур Савельич чуял за версту — и невольно проникся.

К среде он навёл в аппаратной свой, единственно правильный порядок: перевязал кабельные шлейфы, подписал все каналы, вычистил окислы и вручил Бобу рукописный "Регламент технического обслуживания" — печатными буквами, в двух экземплярах, как учили.

— Это ещё что? — Боб повертел листок с подозрением, будто ему подсунули повестку.

— Регламент, — солидно пояснил Фредди. — Раз в неделю протянуть контакты, раз в месяц — чистка ламп. Соблюдай — и эта рухлядь тебя переживёт. Ещё и на похоронах сыграет.

Боб хмыкнул, но листок к пульту приколол. И — вот что удивительно для человека, презирающего инструкции, — потом им пользовался.

* * *

Четверг, или рояль на трёх ногах

В четверг территорию кантри навестил Ти-Бон Уошингтон — блюзмен с соседней улицы, забредший записать пару кроссоверных дорожек. Кантри и блюз в Нэшвилле сосуществовали, как соседи через забор: вслух друг друга не признают, а корни-то одни.

Беда Ти-Бона стояла в углу тон-зала на трёх ногах и слезящихся клавишах — старый студийный рояль с уплывшим строем и западающими молоточками. Настройщик заломил конский ценник и обещал явить себя не раньше следующей недели, да и то не наверняка.

Фредди поднял крышку, заглянул внутрь — и Артур Савельич увидел не музыкальный инструмент, а хорошо знакомый производственный узел в аварийном состоянии: рассохшийся войлок, потерявшую натяг стальную струну, поведённую от сырости деку.

— Тут не настройка нужна, — вздохнул он. — Тут капремонт со сметой.

Работал методично, узел за узлом. Ладонь на деку — хвойный биополимер напоил пересохшее дерево. Пальцы на молоточки — тонкий слой органики уплотнил разлохмаченный войлок. Со струнами пришлось повозиться дольше всего: строй он подтягивал не колком, а самой структурой металла, перераспределяя внутреннее напряжение по цепочке, — азарт был чисто инженерный, тот самый, юношеский, когда он на спор оживлял списанные станки. Рояль, к слову, оказался прожорливее гитары раза в три, так что Фредди, не прерываясь, скормил биореактору три припасённых куска сыра и мысленно выписал себе премию за вредность.

Когда Ти-Бон опустил ладони на клавиши, инструмент запел — глубоко, тепло, без единой фальши.

— Брат, — выдохнул блюзмен, глядя на Фредди почти с суеверным трепетом, — у тебя руки от Бога. Или от дьявола. Но точно не человеческие.

— От хорошего образования, — скромно уточнил Савельич. — И от уважения к матчасти.

* * *

Пятница, или шесть минут на руках

А сквозь всю эту трудовую неделю красной нитью — и, чего греха таить, всё более заметной — проходила Мэри.

Она заглядывала каждый день: то на запись, то "занести Бобу ноты", хотя ноты неизменно оказывались предлогом задержаться в аппаратной, где Фредди воевал с проводами. Привыкли они друг к другу быстро и незаметно, как привыкают к правильным вещам. Она таскала ему то пирожок, то яблоко — и, сама того не подозревая, исправно заправляла его биореактор топливом. Он же чинил её вечно осыпающийся "Гибсон" и по-стариковски дотошно втолковывал, почему инструмент нельзя держать у батареи.

— Ты странный, Фредди, — смеялась она, сидя на ящике из-под аппаратуры и болтая ногами. — Рассуждаешь как мой дед, а глаза молодые. Ты откуда вообще такой взялся?

— Издалека, Мэри, — честно отвечал Артур Савельич, и в это "издалека" умещались другая страна, другая жизнь и восемьдесят четыре прожитых года. — Расскажу — не поверишь. Да и в протокол не занесёшь.

В пятницу настал её звёздный час: Боб сводил то самое демо, от которого зависело приглашение на фестиваль в Мемфис. И, по закону всемирной подлости, именно в пятницу техника решила показать характер — на финальном сведении "поплыл" ламповый каскад магнитофона "Ampex", и звук начал едва заметно гулять по высоте. Тот самый коварный дефект, что тихо, без скандала, убивает всю запись.

— Всё, приехали, — Боб схватился за голову. — Плёнка "плывёт". Переписывать нечем, студийное время Мэри вышло, а на новую смену у неё денег нет и не будет.

Мэри побледнела. Полгода надежд повисли на волоске от одной-единственной уставшей лампы — и Артур Савельич, всю жизнь воевавший с тем, как из-за копеечной детали летит в трубу большое дело, этого стерпеть не мог.

Он молча снял боковую панель "Ampex". Диагноз был ясен: перегретая лампа гонит нестабильный ток, отсюда и "плавание" протяжки. Заменить нечем, времени ноль. Оставался один выход, чисто савельичевский, — стать недостающей деталью самому.

— Боб, — процедил он, вводя пальцы внутрь и замыкая контур собственным телом. — Запускай финальный прогон. Немедленно. Скорость держу руками. Ровно шесть минут. За седьмую не отвечаю.

Спорить Боб не стал — на такое лицо не спорят. Бобины закрутились. Мэри в тон-зале, блаженно не ведая, какая драма разворачивается за стеклом, прикрыла глаза и запела свою "One Last Song".

А за стеклом худой парень стоял, вцепившись в раскалённое нутро лампового монстра, забирал в себя избыток тока, гасил пульсацию и переводил лишнюю энергию в тепло — держал на своих пальцах одну усталую лампу, чтобы её песня легла на плёнку идеально. Живот выл от голода так, что заглушал бы вокал, если б это слышал микрофон. Но Савельич держал. Порядок есть порядок.

Отзвучала последняя нота, бобины замерли. Фредди медленно вытащил дрожащую руку, взмокший и голодный, как после двойной смены в горячем цеху.

Боб слушал сведение в наушниках, и на его вечно хмуром лице проступало что-то, подозрительно похожее на благоговение.

— Идеально, — прошептал он. — Ни единого дефекта. Мэри, детка… это твой билет в Мемфис.

Мэри, ещё не остыв от песни, выскочила из тон-зала и, не раздумывая, крепко обняла Фредди. Он застыл соляным столбом, не зная, куда девать перепачканные руки. Артур Савельич, за две жизни повидавший, кажется, всё на свете, отчего-то смутился, как школьник у доски.

— Спасибо, — шепнула она ему на ухо. — Не знаю, как ты это делаешь. Но спасибо.

— Квалификацию надо иметь, — буркнул Фредди. Уголки губ, впрочем, поползли вверх совершенно предательски.

* * *

Сведение баланса

Вечером Боб отсчитал ему заработанное — куда весомее первых трёх пятёрок, — а сверху, поколебавшись, добросил ещё десятку, будто она жгла ему пальцы.

— Это за "Ampex", — буркнул он, отводя глаза. — Как ты его вытянул — не спрашиваю. И знать не хочу, честно говоря. Приходи в понедельник. И… спасибо, Крюгер.

Фредди вышел на Мьюзик-Роу, где вечерний воздух по-прежнему пах бензином, юбилейными флагами двухсотлетия и остывающим асфальтом. В кармане приятно тяжелел стартовый капитал, а за плечами осталась неделя, сколотившая ему то, что не купишь за деньги, — репутацию. Дюк, Ти-Бон, добрая дюжина музыкантов: каждый теперь твёрдо знал — «сломалось, зови Крюгера, он оживит хоть покойника».

Итог недели Артур Савельич подвёл по-своему — привычно, обстоятельно, сведя дебет с кредитом под мерный стук воображаемых счётов:

"Так. Репутация наработана, оборотный капитал прирастает, клиентская база заложена. Мэри — на пути в Мемфис, дай ей бог попутного ветра. Оборудование студии приведено в божеский вид, регламент внедрён и, вопреки прогнозам, соблюдается. Баланс уверенно положительный.".

Он усмехнулся, поправил воротник и зашагал к своему полуподвалу, насвистывая мелодию из «One Last Song». До открытия собственного дела оставалось всё меньше — и, судя по темпам, Артуру Савельичу это нравилось куда больше, чем он готов был признать даже перед самим собой.