«I’ve traveled through the valleys, I’ve broken through the stone,

And many nights I’ve spent out in the wilderness alone.

But when the river catches that golden summer light,

I know I’ve found the partner to make the future bright…»

(Джонни Кэш, хит из нэшвиллских музыкальных автоматов, 1970 г.)

Субботний вечер третьей декады июля наступил ровно в 19:30.

Производственная неделя была закрыта с образцовыми показателями: первый в мире Большой Человекоподобный Робот (БЧР) на полностью механическом движителе был успешно переведен на автономный паровой реактор холодного молекулярного катализа, все зазоры вольфрамовых лопаток турбины выверены до третьего знака, а Тони Старк, получив свои законную оплату за смену, уехал в отель спать, измотанный до крайности.

Фредди повернулся к крыльцу, где его уже дожидалась Мэри. На девушке сегодня было чудесное, праздничное ситцевое платье в мелкую голубую незабудку. Её золотистые волосы были уложены в аккуратную, строгую косу, а в глазах горел тот самый мягкий, ласковый июльский свет, от которого даже суровые манометры в цеху, казалось, должны были снизить рабочее давление на пол-атмосферы.

— Ну что, Фредди, — Мэри тихонько улыбнулась, делая аккуратный шаг навстречу. От неё пахло домашним яблочным повидлом, свежей ветошью и капелькой той самой корицы, которую она добавляла в пироги.

— Наша набережная Камберленда ждет. Ты обещал, что сегодня мы пройдемся подольше. И никаких разговоров про зазоры редукторов Старка! Обещаешь?

Фредди шел рядом с Мэри, строго выдерживая боковой зазор в пятнадцать сантиметров — оптимальную дистанцию для предотвращения взаимных механических помех при движении по тротуару общего пользования. Но Мэри эта дистанция явно не устраивала. Она ласково, но непреклонно сократила зазор до нуля, мертвой хваткой ухватив его правую руку своими теплыми, мягкими пальцами.

Набережная реки Камберленд встретила их густой, прохладной тишиной. Тяжелая, маслянистая вода лениво катила свои волны на запад, отражая ровные, прямоугольные линии мостов и редкие огни барж, везущих древесину с лесопилки папаши Билли. Луна — огромный, матово-желтый диск — висела над шпилями Нэшвилла, работая как естественное освещение.

Они остановились у самого края деревянного настила пирса, где пахло речной мятой и сырым деревом. Мэри повернулась к Фредди вплотную, так что её ситцевое платье в незабудках коснулось его грубых брезентовых брюк. Она подняла руки и бережно, с какой-то особенной, щемящей девичьей нежностью поправила воротник его полосатого свитера.

— Фредди… — тихо, почти шепотом произнесла она, глядя снизу вверх в его суровые, скуластые глаза. — Ты самый удивительный, самый странный и самый надежный мужчина во всем Теннесси. Мой «Гибсон» на твоих струнах из поющей стали звучит так, что продюсеры из Нью-Йорка готовы ползти за мной на коленях. Твой протеже Тони Старк, который еще месяц назад не замечал никого вокруг, сегодня со шваброй в руках учится у тебя уважать чужой труд… Ты перевернул всю мою жизнь, Фредди. Но сам ты… ты никогда не говоришь мне, что чувствуешь. Ты постоянно прячешься за своими отчётами, ГОСТами и спецификациями. Скажи мне, Фредди… в твоем огромном, строгом плане… в твоем идеальном хозрасчете… есть место для меня? Не для моих выступлений, не для прибыли артели… а для меня?

Фредди замер, глядя на её бледное, сияющее под лунным светом лицо.

В его мысленной амбарной ведомости, где каждая статья расходов проверялась с дотошностью ревизора Наркомфина, графа «Эмоциональные излишки на поддержание семейного подряда» не вызвала ни малейшего протеста со стороны внутреннего ОТК. Конверсия девичьей верности в душевный покой главного инженера прошла с идеальным результатом.

Мэри, не дождавшись ответа, вдруг сделала быстрое, решительное и абсолютно не предусмотренное никакими техническими регламентами движение. Она шагнула вперед, полностью ликвидировав посадочный зазор, обхватила его шею обеими руками и зажала Фредди мертвой хваткой у деревянных перил пирса, прижавшись всем своей грудью к его груди. Она уткнулась носом в колючую красно-зеленую шерсть его свитера и тихо, судорожно выдохнула, словно боялась, что этот хмурый, невозмутимый мастер сейчас растворится в тумане Камберленда.

Фредди почувствовал, как её сердце бьется с бешеной, нерациональной частотой в сто двадцать ударов в минуту. И в этот миг старый советский технолог, гроза всех дачных воришек и передовик пищепрома, окончательно понял, что пора переводить их производственные отношения на высший, уровень ответственности.

Лимит ожидания был исчерпан, первичный базис заложен и следовало переходить к капитальному строительству ячейки общества.

На его лице впервые за все недели пребывания в этом капиталистическом болоте проступила широкая, искренняя и по-хорошему радостная улыбка.

Фредди Крюгер бережно, но крепко обнял Мэри за талию левой рукой и ласково провел пальцами по её светлым волосам.

— Мэри… родная ты моя, — тихо, со звенящей, глубокой радостью в хрипловатом голосе произнес он, глядя прямо в её синие, полные слез и счастья глаза. — Хватит нам с тобой эти зазоры вымерять да левые шабашки по кабакам устраивать. Выходи за меня замуж, Мэри. Завтра же ровно в девять ноль-ноль пойдем в местный загс… подадим заявление.

Мэри сначала застыла, хлопая ресницами, а затем с громким, радостным всхлипом еще крепче зажала его шею руками, покрывая его щеки быстрыми, горячими поцелуями.

— Да! Да, Фредди! По рукам! — плакала и смеялась она прямо в его полосатый воротник. — Я согласна на любой твой хозрасчет и на любые твои СНиПы, только никогда не отпускай меня!

Фредди Крюгер стоял на темной набережной Нэшвилла, радостно обнимая свою будущую законную супругу Мэри, и его разум уже вовсю чертил в уме план-смету на проведение свадебных мероприятий…