«They say that a woman’s voice can soothe the savage beast,

From the dry and dusty West down to the stormy East.

But when that Nashville girl hooks up her heavy line,

The fire will start to burn inside that old-growth mountain pine…»

(Из неопубликованных частушек технического персонала Нижнего Бродвея, июнь 1976 г.)

Субботний вечер в клубе „У Тутси" напоминал Крюгеру расширенное заседание профсоюзного комитета после досрочного выполнения плана по заготовке древесины — тот же шум, перерасход пива, стена табачного дыма и полное отсутствие какой-либо санитарно-эпидемиологической дисциплины. Бармены метались за стойкой с видом диспетчеров на аварийной АЭС, а публика, состоящая из дальнобойщиков, байкеров и случайных туристов, создавала акустический фон, способный свести с ума любого звукорежиссёра с нормальным слухом.

Фредди сидел в самом дальнем и тёмном углу зала, поближе к аварийному выходу — на случай, если массовое безумие потребует эвакуации по всем правилам техники безопасности. На коленях у него лежала неизменная тетрадь, где он огрызком химического карандаша набрасывал схему новой, более эффективной вентиляционной системы для своей мастерской. Летний Нэшвилл плавился от жары, и пускать ценный АТФ на охлаждение собственного тела Фредди считал бесхозяйственностью первого порядка. Проще было рассчитать правильный приток воздуха через угловую отдушину, чем потеть, как простой смертный.

Однако основное внимание было направлено на другое. На сцене, настраивая свой видавший виды акустический „Гибсон", стояла Мэри. Днём, под строгим надзором Фредди, она натянула на инструмент ту самую первую экспериментальную партию струн из высокоуглеродистой „поющей стали". Колки шли туго, дерево грифа жалобно поскрипывало, адаптируясь к колоссальному натяжению — молекулярная спиральная закрутка, которую Фредди выковал прямо в своих ладонях, создавала механическое напряжение в полтора раза выше стандартного американского никеля. Мэри тогда испуганно крутила головой, но Фредди только отрезал с интонацией завкафедрой сопротивления материалов:

— Не дрейфь, красавица. Сопромат — наука точная. Гриф выдержит, там анкерный болт с запасом прочности по второму классу штамповки. Зато амплитуда будет на зависть.

И вот сейчас Мэри вышла к микрофону. На ней было простое, скромное платье, а в глазах горел тот самый спокойный, уверенный огонь, который Фредди так ценил в людях труда — никакой тебе богемной истерики, одна лишь собранность и готовность к выполнению производственного задания.

Зал, разогретый дешёвым бурбоном и предыдущим выступлением какого-то патлатго рокера, встретил её ленивым гулом. Местный звукорежиссёр Сэм, лениво ковыряя в ухе спичкой, вывел ползунки пульта на стандартную отметку и приготовился дремать, как это делают многие американские специалисты, когда сталкиваются с чем-то, выходящим за рамки их инструкции.

Мэри подошла к микрофону, ласково погладила пальцами серые, поблескивающие нити струн и сделала первый, пробный перебор.

Звук не просто раздался. Он встал посреди душного зала монолитной, осязаемой стеной. Это не было похоже на обычную акустическую гитару — скорее на запуск турбины на ГЭС, но с музыкальным уклоном. Благодаря полной ликвидации внутреннего трения в кристаллах „поющей стали", металл выдал стопроцентную конверсию механического усилия пальцев в чистое звуковое давление. Низкие частоты пошли с такой плотностью и такой математически выверенной синусоидой, что старый деревянный пол клуба — дубовые доски довоенной укладки — ощутимо дрогнул, словно при землетрясении магнитудой в два балла по шкале Рихтера.

Сэм за пультом от неожиданности выронил спичку и судорожно схватился за ручки громкости, но было поздно. Частотный диапазон „поющей стали" полностью проигнорировал копеечные американские транзисторы его микшера — звук шёл напрямую от дерева и металла, заполняя каждый кубический сантиметр пространства с упрямством прорывающегося сквозь плотину потока.

Мэри запела. Её голос — чистый, сильный, с цепким южным акцентом — лёг на эту невероятную, гудящую как турбина Днепрогэса акустическую основу с идеальной точностью. Это была старая баллада о шахтёрах Кентукки, но на новых струнах она зазвучала как строгий, торжественный марш передовиков производства, вышедших на ударную вахту.

Шум у барной стойки мгновенно прекратился. Толстый дальнобойщик, собиравшийся ударить кулаком по столу в пылу спора, так и застыл с занесённой рукой, превратившись в скульптуру под названием „Недопонимание". Стаканы с виски начали синхронно, с тихим стеклянным звоном вибрировать, подползая к краям столов, словно их вела невидимая рука дирижёра. Зелёный и розовый неон на стенах клуба начал мелко, испуганно подмигивать, будто сама электросеть Нэшвилла пыталась подстроиться под частоту, заданную на сцене, ибо законы физики, как известно, не признают национальных границ.

Боб со студии RCA, сидевший через три стола от Фредди, сидел с открытым ртом, а его вечная сигара медленно тлела, обжигая пальцы, — он явно забыл о её существовании, поглощённый акустическим чудом. Он расширившимися глазами смотрел то на Мэри, то на её гитару, не понимая, как обычный деревянный „Гибсон" без единого провода может выдавать сустейн длиною в добрую минуту. Звуковая волна после каждого удара по струнам держалась в воздухе так долго и плотно, что казалось, её можно потрогать руками — чистая, незамутнённая физика аномального сплава, перед которой ординарная электроника была бессильна.

Когда Мэри закончила первую песню, в клубе на секунду воцарилась абсолютная, гробовая тишина — такая, какая бывает в цеху после выключения главного конвейера, когда все работники дружно переваривают услышанное. А затем „У Тутси" буквально взорвался. Байкеры орали так, что закладывало уши, дальнобойщики стучали кружками по столам, а Боб в три прыжка преодолел расстояние до угла Фредди и мертвой хваткой вцепился в его комбинезон, как утопающий в соломинку.

— Крюгер! Мать твою за ногу, Крюгер! Что это за струны?! Что ты с ней сделал?! Это же… это же звучит как ангельский хор, подключенный к атомной станции! Мне нужны эти струны на студию! Прямо сейчас! Я куплю у тебя всё, что у тебя есть! Сто долларов за комплект! Двести! Мужики с RCA с ума сойдут!

Савельевич без лишней суеты высвободил свой рукав из пальцев продюсера, аккуратно закрыл тетрадь и спрятал химический карандаш в нагрудный карман — инструменты должны лежать на своих местах.

— Спокойно, Бобби. На производстве крик — первый признак некомпетентности. Струны экспериментальные. Опытная партия. По поводу закупок — придешь в понедельник в артель, к началу смены. Оформим договор по всей форме, зафиксируем норму поставки. Больше трёх комплектов в неделю выдать не смогу, сырьё очень дефицитное, технология требует личного контроля с моей стороны.

— Да хоть один комплект в месяц, Фредди! Это же революция! Мы перепишем весь звук в Теннесси! — умоляюще просипел Бобби, судорожно вытирая лоб платком.

— Революция — это рисковое дело. А здесь у нас — эволюционное плановое расширение ассортимента артели „Крюгер & Партнеры". Ладно, бывай. Мне спать пора, у меня завтра по графику — переборка карбюратора для папаши Билли.

Крюгер уверенно зашагал к выходу, протискиваясь сквозь безумствующую, восторженную толпу меломанов, которая, по его мнению, явно была в состояния алкогольного и музыкального опьянения. На сцене Мэри, улыбаясь, махала ему рукой, а её „Гибсон" на новых струнах тихо, победно гудел в такт его шагам — словно одобрял правильность принятых инженерных решений.

Финансовый и технологический базис артели был не просто заложен — он вышел на проектную мощность и строгий хозяйственный расчёт, о чём Фредди мысленно сделал пометку в своей амбарной книге ещё до того, как переступил порог клуба. Ибо настоящий технолог, как известно, отчётливо видит перспективу даже сквозь табачный дым и рёв нетрезвой публики.