Марек устал ждать.

Восемь лет, нет, пятнадцать, всю сознательную жизнь он ждал. Ждал клиентов, ждал, пока люди созреют и позвонят, ждал, пока Сила соизволит ответить, ждал расплаты, чужой и своей. А последние недели он вообще только и делал, что ждал чужих ходов. Ждал, что придет второй и оставит записку. Ждал, что Ремез потребует ответа. Ждал, пока Тихой явится во двор. Все вокруг него двигались, решали, приходили и уходили, а он сидел в своей квартире и разбирал на столе три предмета, которые ни во что не складывались.

В ту ночь он понял, что если и дальше так, его сожрут. Не Ремез, так расплата, не расплата, так собственная голова, в которой заперто то, чего он не смеет вспомнить. Хватит.

Второй ходил за ним по пятам, знал про него все, входил в запертую квартиру, как в открытую, оставлял записки, знал про переход. Второй был единственный, кто, похоже, хотел Мареку добра, или хотя бы притворялся. И второй был единственной ниточкой, за которую Марек еще не потянул сам, потому что второго нельзя было найти. Он находил тебя, когда хотел, а сам не находился.

Значит, надо было сделать так, чтобы он захотел.

Марек сидел на полу перед своими тремя предметами, жетон, записки, серый лоскут, и думал, как думают перед дракой, холодно и зло. Второй оставил ему жетон из той ночи. Жетон, которого не могло быть ни у кого, кроме того, кто был в переходе семнадцать лет назад. Второй хотел, чтобы Марек про это думал. Хотел, чтобы Марек копал в переход. Он трижды написал про переход, он вел Марека туда, мягко и намеками.

Так вот. Если второму так надо, чтобы Марек оказался в переходе, Марек там окажется. Ночью, один. И не просто так, а сделает то, чего второй никак не ждет.

Марек возьмет у Силы прямо там, на том самом месте, где взял семнадцать лет назад, чего не помнит. Повторит. Разбередит то место, ту нить, ту рану в самой ткани мира, где однажды уже что-то произошло. И если это привлечет хоть чье-то внимание, то в первую очередь того, кто про это место знает. Второго.

Это было опасно и глупо, лезть ночью в место, где тебя когда-то чуть не убили, чтобы намеренно расковырять собственную старую рану. Марек знал, что глупо. Но он впервые за долгое время делал что-то сам, по своему решению, и от этого внутри было не страшно, а весело той злой веселостью, что бывает у человека, которому надоело бояться.

Он собрался и вышел в ночь.

Город после полуночи был другой. Днем он прятал свои долги под суетой, под троллейбусами и очередями, а ночью все обнажалось. Марек шел пустыми улицами и видел то, что днем терялось. Вон в том окне на четвертом этаже горел свет, и оттуда тянуло свежим долгом, кто-то только что взял, может, час назад. Вон под аркой сидел человек, и над ним висела расплата, старая, месяца через два дойдет. Ночью Марек видел яснее, потому что ничто не мешало, и город лежал перед ним весь в нитях, как рыболовная сеть, брошенная поверх домов.

К гаражам он вышел к часу ночи. Здесь фонарей почти не было, только луна да редкие окна вдалеке. Ряды железа стояли молча, и между ними гулял ветер, погромыхивал незапертой створкой где-то в глубине. Марек шел уверенно, тело опять вело его, как в прошлый раз, и он не мешал телу, оно знало дорогу лучше головы.

Переход встретил его чернотой. Днем в нем было сумрачно, ночью хоть глаз выколи, и Марек постоял на входе, дал глазам привыкнуть, потом достал из кармана маленький фонарик, но включать не стал, сжал в кулаке. Свет мог спугнуть. А он пришел приманивать, не пугать.

Он прошел до середины, до того места, где тело остановилось само в прошлый раз, где он лежал семнадцать лет назад и умирал. Сел на корточки, спиной к холодной стене. И начал.

Марек потянулся к Силе не как обычно. Обычно он просил по делу. А сейчас рванул к ней грубо и требовательно, на том самом месте, где однажды все и случилось, попросил не пустяк, не память, а попросил то, чего не просил никогда. Он попросил Силу показать ему ту ночь. Вернуть. Дать пережить заново, как заем повтора, тот последний час на бетоне, семнадцать лет назад.

Он знал, что это безумие. Заем повтора стирает все остальное, связанное с тем, что повторяешь. Тамара выпросила день на речке и потеряла сорок лет памяти о муже. Марек просил повторить ту ночь и рисковал стереть себе все, что помнил про нее, а помнить он и так помнил не все. Он лез в петлю, зная, что это петля.

Но он рассчитывал на одно. Что Сила ему интересна. Что она, как всегда, когда ему любопытно, даст даром или хотя бы отзовется, покажет, дернет нить. И он был прав.

Место откликнулось.

Марек почувствовал, как под ним, в бетоне, в самой земле, что-то дрогнуло, будто он тронул старую струну, натянутую здесь семнадцать лет назад и с тех пор молчавшую. Воздух в переходе загустел, знакомо, как густел вокруг Насти перед займом. И желтое. Далеко, на краю зрения, в самой глубине перехода, там, куда не доставал свет, замерцало желтое. Слабо, как отблеск фонаря. Как он всегда и думал, отблеск фонаря.

Только фонарей тут не было.

Марек не успел разглядеть, потому что в этот самый миг за его спиной, из черноты, раздался голос.

— Дурак, — сказал голос спокойно и устало. — Ты хоть понял, что сейчас чуть не сделал?

Марек рванулся, вскочил, развернулся, фонарик вспыхнул в кулаке сам собой. Луч выхватил из темноты человека. Тот стоял в двух шагах, там, где секунду назад никого не было, стоял спокойно, не жмурясь от света. Обычный на вид, среднего роста, лицо незапоминающееся, из тех, с которых взгляд соскальзывает. Только Марек не дал взгляду соскользнуть, он держал луч, и человек не отворачивался.

— Ты, — сказал Марек. Сердце колотилось. — Второй.

— Я не второй, — сказал человек. — Я первый. Это ты второй. Но тебе, конечно, привычнее наоборот.

Марек не понял, но спрашивать не стал, не до того. Он смотрел на человека, которого искал столько недель, который знал про него все, который вязал узлы его почерком, и не находил слов из тех сотен вопросов, что копил.

— Ты чуть не стер себя, — продолжал человек, не двигаясь. — Попросил повторить ту ночь. Знаешь, что было бы? Ты бы пережил ее заново и забыл бы напрочь. А вместе с ней забыл бы и все, что вокруг. Кто ты, как тебя звать, что ты умеешь. Тут, в этом месте, оно берет особенно жадно. Ты пришел на живца, а живцом-то был сам.

— Ты ходишь за мной, — сказал Марек, справившись наконец с голосом. — Оставляешь записки. Знаешь про переход. Вяжешь моей рукой. Кто ты такой?

Человек молчал секунду, разглядывая Марека с непонятным выражением, не то с жалостью, не то с усталостью.

— Я тот, — сказал он, — кого Сила подобрала до тебя. В этом самом переходе. Двадцать с лишним лет назад. Так же, как тебя. Нож, холод, кровь на бетоне. И желтый свет.

У Марека похолодело внутри.

— Ты тоже, — выговорил он. — Тоже умирал тут.

— Тут, — кивнул человек. — На этом самом месте. Оно, знаешь, не случайно берет людей именно здесь. Это плохое место, старое. Тут удобно умирать, никто не помешает. А где удобно умирать, туда и Сила заглядывает чаще, как рыбак на хорошую яму. Я был до тебя. Может, до меня был еще кто-то. Она вылавливает нас тут, одного за другим, из тех, кто дотянул до последнего и попросил.

— Попросил, — повторил Марек. Слово ударило. — Значит, я просил. Значит, я тогда попросил ее.

— Все просят, — сказал человек тихо. — Никто не умирает молча, Марек. В последнюю секунду каждый просит, хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь, лишь бы не умереть. Ты попросил. И я попросил, тогда, двадцать лет назад. Она откликнулась нам обоим. Только вот что она берет за это, ты до сих пор не понял, хотя носишь эту плату на себе семнадцать лет.

Марек стоял, вцепившись в фонарик, и слушал, и знал, что сейчас узнает то, ради чего лез в эту петлю.

— Что она взяла, — сказал он. — Говори. Ты знаешь. Ты за этим пришел.

— Я пришел, потому что ты собрался стереть себя, а ты мне нужен целым, — сказал человек. — Но раз уж ты тут. — Он шагнул ближе, и Марек не отступил. — Она берет одинаково со всех, кого вылавливает тут. Она берет твою привязанность. Всю. Способность прикипать к людям, любить, нуждаться в ком-то. Забирает подчистую, в тот самый миг, как подбирает тебя. И стирает память о том, что забрала, чтоб ты не тосковал по тому, чего лишился. Поэтому ты и не помнишь. Поэтому ты один, Марек. Пятнадцать лет один, ни жены, ни друга, ни собаки даже. Ты думал, это характер. Это не характер. Это цена. Ты заплатил за свою жизнь способностью быть с людьми, и заплатил в первую же секунду, и забыл об этом в ту же секунду.

Марек молчал. Все внутри опустилось, обвалилось куда-то, потому что он уже знал, что это правда, он сам догадался до этого несколько дней назад, а теперь ему просто подтвердили, вслух.

— И ты, — сказал он глухо. — С тебя она взяла то же.

— То же, — сказал человек. — Двадцать лет назад. Я тоже думал сперва, что я особенный, избранный. Долго думал. А потом понял, что я просто должник, как все мои клиенты, только мой долг спрятан от меня же. И расплачиваюсь я тем, что не могу быть с людьми. Ни с кем. Никогда. — Он помолчал. — Мы с тобой одной породы, Марек. Двое утопленников, которых она вытащила за шкирку и заставила служить. Я нашел тебя, потому что почувствовал, когда она тебя подобрала. Через весь город почувствовал. Как будто мне в грудь толкнули. Я тогда пришел сюда, посмотреть на нового, и увидел мальчишку, девятнадцать лет, с ножевой, которого только что купили так же, как меня. Я тебя семнадцать лет издали веду. А ты только сейчас меня разглядел.

Марек опустился обратно на корточки, спиной к стене, потому что ноги не держали. Столько всего разом. Марек и должник. Он не избранник и платит одиночеством. Второй, то есть первый, такой же, как он, и вел его все эти годы.

— Зачем, — сказал Марек. — Зачем вести. Зачем записки, зачем беречь меня. Что тебе от меня надо.

Человек присел напротив, на корточки, так что их лица оказались вровень, два бледных пятна в свете фонарика.

— Затем, что нас мало, — сказал он. — Таких, как мы, кого она выловила тут и приспособила. По всему городу нас пятеро. Было пятеро. Ремез прибрал двоих, посадил на свою машину, выжал. Тихой один из них, ты его видел. Второго ты не видел и скорее не увидишь. Остались вольных трое. Я. Ты. И еще один, но до него я тебя пока не пущу, рано. — Он посмотрел Мареку в глаза. — Ремез охотится за такими, как мы. Мы для него золото. Мы умеем брать, а он умеет отводить расплату, и вместе это машина, которая доит весь город и не платит. Ему нужны руки, наши руки, чтобы брать. Он уже тянет к тебе. Ты следующий, кого он хочет прибрать. И если он тебя приберет, вольных останется двое, а потом один, а потом ни одного, и тогда его машине никто не помешает, и город он высосет досуха.

— И ты хочешь, — медленно сказал Марек, — чтобы я помог его остановить.

— Я хочу, чтобы ты выжил и не продался, — сказал человек. — Для начала. А остановить его. — Он усмехнулся, почти как Тихой, той же горькой усмешкой. — Втроем, может, и остановили бы. Если соберемся. Если ты не наделаешь глупостей вроде сегодняшней. Тебе Сила помогает, я вижу, она тебе даром дает, а мне давно уже не дает даром ничего, я ей, видно, стал неинтересен. А ты интересен. Это хорошо. Это, может, наш единственный козырь.

Марек сидел, переваривая, и вдруг понял одну простую вещь, от которой ему стало легче, чем за все последние недели.

Он больше не один против всех. Впервые. Есть кто-то по ту сторону, такой же, кто хочет того же. Пусть темный, пусть непонятный, пусть называет себя первым, но не враг. Союзник и первый союзник за пятнадцать лет.

— Как тебя зовут, — спросил Марек.

Человек поднялся, отряхнул колени.

— Никак, — сказал он. — Имя я не помню. Она и его прибрала заодно, давно. Зови как хочешь. Ты вон зовешь меня второй, привык, зови второй, мне все равно. — Он шагнул назад, в темноту, и свет фонарика уже не доставал его лица. — Уходи отсюда, Марек. Место жадное, тебе тут вредно долго находиться. И перестань ждать. У тебя хорошо получается, когда ты сам ходишь, вон, сегодня выманил меня, а я двадцать лет никому не давался. Только глупостей больше не делай. В следующий раз я могу не успеть.

— Погоди, — сказал Марек, вставая. — Как тебя найти? Если ты будешь нужен?

— Никак, — снова сказал голос, уже из темноты, отдаляясь. — Я сам найду тебя, как и всегда. Но теперь ты знаешь, что я есть. Этого пока хватит.

И все. Марек посветил фонариком в глубину перехода, но там никого не было, только черные стены в чужих надписях да раздавленный окурок на бетоне, тот самый, может быть, или другой, их тут за семнадцать лет накопилось много.

Марек вышел из перехода под открытое небо. Луна стояла высоко, город спал. Он глубоко вдохнул холодный воздух, и впервые за долгое-долгое время в груди было не тесно.

Он узнал сегодня страшное. Что он должник и платит одиночеством. Что Ремез идет за ним, чтобы прибрать, как прибрал двоих. Все это было плохо, хуже некуда.

Марек шел домой через спящий город, и нити долгов висели над домами, как сеть, и он смотрел на них уже не так, как раньше. Раньше он был один под этой сетью, маленький, чужой всем. Теперь он знал, что где-то в этом же городе есть еще двое, кто видит эту сеть так же, как он. И что скоро, очень скоро, им придется встретиться всем вместе, потому что Ремез не остановится, и машина его крутится, и город платит по чужим счетам каждую ночь.

Пусть крутится пока. Марек больше не боялся. Он нашел первую твердую опору за всю книгу своей странной жизни, и опора эта была простая, человеческая, хоть и держали ее двое таких же нелюдей, как он сам.

Он больше не один. С этого теперь можно было начинать.