Марек провел все утро, устанавливая новый замок. Не потому, что боялся, дверь ему больше не была нужна; второй и так умел проходить сквозь сплошные преграды. Однако жить в квартире, где с лестничной клетки дует ветер, где ты постоянно на виду у любопытных глаз, было невозможно. Он вызвал мастера, найденного по объявлению; тот свистнул над поврежденной рамой, запросил целое состояние и к полудню установил тяжелую железную дверь с двумя замками. Марек расплатился из конверта Веры; он предположил, что за разбитую дверь Ремез еще не заплатил, как обещали его люди. Обещать и не выполнять — это по-ремезовски.

Пришлось Витю искать самому; на людей Ремеза надеяться было бесполезно, они не могли найти обычных людей, а Витек скрывался от преследователей так, что и не человек вовсе. Тихой нашел его в ту ночь и снова потерял. Сначала Марек попробовал человеческий подход. Уходя, Лиза дала ему адрес, где раньше жил Витек, комната в коммуналке у вокзала. Утром Марек отправился туда.

В коммуналке, как оказалось, днем были люди. Пожилой человек и женщина с ребенком. Марек спросил их о Витьке, и тут началось все самое неприятное.

— Витек? — Старик почесал свою репу. — Который? Наверное, тот молодой, что жил в дальней комнате, и, кажется, его звали…эм… — Он долго думал, и выражение его лица было озадаченным. — Клянусь, не могу вспомнить его имени, он здесь жил. Курил на кухне, я его ругал, а в голове не держится имя и лицо. Помню только, что жил, а кем был — не помню.

Женщина с ребенком рассказала то же самое, и казалась она была более испуганной, чем старик. Она принесла Мареку брошенную мужскую куртку из общего коридора.

— Может, его, — нерешительно сказала она. — Она тут давно висит, никто не забирает. Я думала, кто повесил, а чья — не помню. Кажется, у нас был жилец, а кажется, что и не было. Я даже сына спросила, мам, кто дядя, а он говорит, в дальней комнате никто не живет. А там куча вещей, чьи-то пожитки, но никто не может сказать, чьи.

Марек заглянул в дверной проем задней комнаты. Там и правда были вещи. Одежда. Кружка. Дешевый плеер. Зарядка в розетке. Это была комната живого человека, из которой человек был вынут с такой точностью, что и память о нем. Про Витька забывали и не вспоминали. Стирался не только сам Витек. Стиралось и его место в чужих головах. Люди смотрели бы на его куртку, не понимая, чья она.

Марек поспешил выйти из комнаты быстрее, чем намеревался. Искать обычными способами было нечего. Свидетели забывали свидетеля прямо на его глазах.

Оставался только долг.

Вернувшись домой, Марек дождался, пока уйдет мастер, запер новую дверь на оба замка, сел на пол, спиной к кровати, как привык, и закрыл глаза. Он не сразу потянулся к Силе. Он потянулся к остатку долга Славы и Грини, к тому месту, где неделю назад распутал узел, где разорвал три нити, оставив шрам, как топор на дереве. От этого шрама тянулась третья нить, Витькина, оборванная с их стороны и уходящая куда-то в глубину, вбок, к самому Витьку, где бы он ни был. Марек взял ее кончиками двух пальцев мысли и последовал за ней.

Идти было тяжело. Нить была тонкая, скользкая, будто из мыла. Она то делалась ясной, то почти исчезала. Марек терял ее несколько раз и снова находил. Обычные долги были ровными, как струны, а этот петлял, будто сам не хотел, чтобы за ним следовали. Марек шел долго и вспотел, как тогда, когда распутывал узел. Нить привела его не в глубину, а к месту.

Он открыл глаза. Он понял, что знает этот адрес. Нить показала его так же ясно, как показывает Мареку, на кого нацелена расплата. Окраина, пятиэтажки за рынком. Третий подъезд. Четвертый этаж. Место Витька. Он был там, живой.

Марек тут же поехал. Здание оказалось обшарпанной хрущевкой из тех, что доживают свой срок. В подъезде пахло кошками и сыростью. Марек поднялся на четвертый этаж, нашел нужную дверь. Обычная, обитая дерматином, глазок треснут. Он постоял, прислушиваясь. За дверью было тихо. Но не пусто. Марек почувствовал, что за дверью кто-то есть, живой и дышащий. И при этом от квартиры не тянуло ничем — ни теплом жилья, ни холодом долга. Как будто перед ним была нарисованная дверь на пустой стене.

Он постучал. Ответа не было. Постучал еще, громче:

— Витек, я здесь. Лиза меня послала. Я хочу помочь, открой.

Ответа не было. Но за тишиной Марек был уверен: кто-то стоит у глазка и слушает.

На двери был простой замок. Марек не был в них большим знатоком, но этот поддался и дверь открылась, когда он налег всем весом.

Квартира была сумрачной, шторы задернуты. Однокомнатная, бедная, холостяцкая. Раковина с немытой посудой, но не гнилой, а свежей, будто ели вчера. Постель смята. На столе помятая пачка сигарет и кружка с недопитым чаем. Марек тронул кружку. Чай был комнатной температуры, но не оттого, что долг тянет тепло, а просто потому, что стоял давно и остыл сам. В квартире кто-то жил, ел, спал, пил чай. Прямо сейчас.

— Витек, — позвал он в пустую комнату. — Я тебя не вижу. Но я знаю, ты здесь. Отзовись.

И он услышал. Сначала не голос — слабое движение воздуха, как когда рядом кто-то дышит, скрип половицы под весом. Марек медленно повернул голову. В углу, между шкафом и батареей, воздух был другим. Не рябил, не мутнел, ничего такого. Просто там кто-то был, и Марек чувствовал это всем нутром, всей своей выучкой, а глаза упрямо показывали пустой угол.

Он сделал то же, что в кафе с человеком в куртке. Заставил себя смотреть, не отводить взгляд, держать его на пустом месте силой, как держат что-то тяжелое. И медленно, с усилием, будто проявляя фотографию в темноте, начал видеть.

Витек стоял в углу, прижавшись к стене. Совсем молодой, лет двадцати, худой, майка растянута. Небрит и глаза проваленные. Он смотрел на Марека, и в этих глазах был такой ужас, какого Марек давно не видел — ужас человека, который тонет, пока другие гуляют по берегу и не слышат.

— Ты меня видишь, — сказал Витек. Губы шевелились, а звук приходил с запозданием, глухо, будто из-под воды. — Ты меня видишь. Господи. Ты первый. Первый за столько дней.

— Вижу, — сказал Марек, стараясь не отводить взгляд, хотя глаза слезились и хотелось отвернуться. — Сядь. Расскажи, что с тобой.

Витек не сел. Он шагнул к Мареку, и тот невольно отступил, потому что от парня несло не холодом долга, а чем-то куда хуже — пустотой, той же тонкой, сухой пустотой, что шла от старушки, из которой утекало вбок.

— Я не могу выйти, — заговорил Витек быстро, захлебываясь. — Пробовал. Выхожу на улицу, а там для меня никого нет. Понимаешь? Толкают, не замечая. Кричу — и ноль. Захожу в магазин, стою у кассы, тетка смотрит сквозь меня, будто там стена. Кладу деньги на прилавок — не видит, не берет. Я домой вернулся, потому что тут хоть стены меня держат, тут я хоть в зеркале себя вижу… — Он осекся. — Нет. Уже и в зеркале нет. Со вчера нет.

Марек молчал. Он уже понял, но не хотел верить.

— Мама приходила, — сказал Витек тихо, голос сорвался. — Стучала. Я открыл, бросился к ней — мам, мама, это я, — а она постояла на пороге, поглядела в пустую квартиру, заплакала и ушла. Не видела меня. Родная мать. Я хватал ее за руку, а рука сквозь. Не сквозь, а… она моей руки не чувствует, и я не могу ее удержать. Как дым.

Марек прикрыл глаза, потом снова заставил себя смотреть на парня, чтобы не потерять.

— Ты занял, чтобы тебя не видели, — сказал он. — На дело взял и все потратил.

— Я не хотел все, — прошептал Витек. — Брал на час, на одно дело. А там началось — стрельба, тот, который нас увидел, смотрел на меня, не знаю как у него получилось, и я испугался, и… не знаю как. Хотел просто уйти, чтобы он не догнал, и попросил еще, чтобы совсем меня не было, чтобы исчезнуть, и… — Он затрясся. — И оно взяло. Все взяло. Меня теперь нет. Я есть, вот он я, ем, сплю, а меня нет. Ни для кого.

Марек стоял в чужой сумрачной квартире, смотрел на живого паренька, которого не существовало, и чувствовал холод в спине, отдельный от всего прочего.

Он потянулся посмотреть Витькину нить — ту, что должна идти вверх, к Силе, и вниз, к расплате. И не нашел ничего. У Витька не было нити совсем. Она не оборвалась, как у мертвых, не висела, как у должников. Ее просто не было, будто Витька никогда и не подключали к тому, к чему подключены все живые. Он выпал. Расплатился присутствием так полностью, что не осталось того, за что мир мог бы его держать, а у Силы не нашлось нити, чтобы зацепить свою.

— Помоги, — сказал Витек. Он стоял близко, и Марек видел, как по его щекам текут настоящие слезы. — Мне сказали, есть человек, который умеет, который долги улаживает. Лиза сказала. Помоги, пожалуйста. Я так больше не могу. Не сплю, потому что боюсь заснуть и растаять совсем. Почти не ем, еда меня будто не проходит. Забываю слова. Вчера свою фамилию искал полчаса. Помоги. Верни меня. Забирай что хочешь, все отдам, только чтобы меня видели.

И тут Мареку надо было сделать самое страшное в его работе — сказать правду.

— Я не могу, — сказал он.

Витек смотрел на него, не понимая, и надежда в его глазах гасла медленно и страшно.

— Ты же умеешь, — прошептал он. — Тебе Лиза…

— Я умею менять долг, — сказал Марек, голос сел. — Пока он есть. Пока за него есть чем ухватиться. У тебя долга больше нет, Витек. Ты его весь отдал. Тебе нечем платить, потому что тебя нечем держать. Смотрю на твою нить и не вижу ее, потому что ее нет. Не за что взяться. Если бы ты остался должен — я бы поборолся. А ты расплатился. Сполна, собой.

— Значит, я так и… — Витек не договорил.

— Не знаю, — честно сказал Марек. Это была самая тяжелая правда. — Может, дотаешь до конца и исчезнешь совсем. Может, останешься так навсегда — живой и без никого. Я такого раньше не видел. Не знаю, что с тобой будет. Врать не стану.

Витек опустился на пол у батареи, обхватил колени. Он не рыдал в голос. Плакал тихо, беззвучно — так плачут те, кто понял, что кричать некому.

Марек сел рядом на корточки. Держать на нем взгляд было все труднее, парень будто выцветал прямо на глазах.

— Слушай меня, — тихо сказал Марек. — Скажу одно, это все, что я могу. Ты сейчас единственный, кто сам себя помнит. Пока помнишь — ты есть. Записывай. Кто ты, как звать, кого любил. На бумаге. Каждый день. Держись за это, как я держусь взглядом. Не знаю, поможет ли. Но это все, что есть.

— А ты придешь еще? — Витек поднял голову. — Ты меня видел. Ты один меня видел. Придешь?

Марек хотел сказать «приду». Слово уже было на языке, привычное, каким он всегда закрывал безнадежные заявки, потому что людям нужно хоть слово. Но посмотрел на выцветающего парня и не смог соврать.

— Я попробую, — сказал он. — Но тебя, может, в другой раз уже не найду. Тебя все труднее видеть. Ты сам это чувствуешь.

Витек кивнул. Он и вправду это чувствовал.

Марек поднялся, чтобы идти. У двери обернулся посмотреть на парня в последний раз — и не увидел его. Угол был пуст. Он напряг глаза, но проявить Витька больше не смог. Тот сидел там, Марек знал, сидел, слышал его тихое, глухое, подводное дыхание. Но видеть его Марек уже не мог. За полчаса, что он провел в квартире, Витек истаял настолько, что стал не по глазам даже ему.

— Прощай, — сказал Марек в пустой угол.

Дыхание в углу дрогнуло. Может, Витек ответил. Марек не расслышал.

Он вышел, притворил за собой чужую дверь и долго стоял на лестнице, привалившись к перилам. За пятнадцать лет он навидался смертей, но это было хуже смерти. Мертвого хоронят, о нем плачут, его помнят. А Витек оставался жив и при этом уходил из мира начисто, без могилы, без памяти — так, что и мать его уже не помнила, что стучала в пустую квартиру, где сидел ее сын.

Марек спустился и пошел прочь, не оглядываясь на дом.

Он сел в троллейбус на нужной остановке и всю дорогу до Лизы просидел, глядя в окно. Был обычный вечер, из тех, что случаются в этом городе каждый день и ни у кого не вызывают вопросов.

Мужик рядом ел беляш, придерживая его снизу ладонью, чтобы не капало на штаны. От беляша шел жирный, вполне земной запах, и на секунду это показалось Мареку самым надежным, что вообще есть на свете. Кондукторша объявляла остановки скучным голосом, глядя в одну точку. Две девушки на заднем сиденье громко обсуждали, кто кому что сказал на работе, и разговор был таким пустым и мирным, что Мареку на миг захотелось оказаться внутри их жизни, где самое страшное — не то, что сказала начальница.

Но он думал только про Витька, снова и снова. Про то, что люди в этом городе прекрасно знают: рядом есть Сила, и она берет не то, что ты готов отдать, а то, что сама выберет. Знают — и все равно идут к ней. Идут, потому что хорошая работа подворачивается раз в десять лет, потому что ребенок болен, потому что денег нет и взять их больше негде. И тогда совершенно неважно становится, что рядом есть кто-то, кто скажет: осторожно. Быть осторожным может себе позволить тот, у кого есть с чего быть осторожным. У Витька такого не было, никогда.

Марек пятнадцать лет наблюдал за этим со стороны и думал, что понимает. После сегодняшнего он в первый раз подумал, что не понимает совсем. Долг он видел всегда. А того голода, из которого этот долг берется — голода, что толкает человека в темноте вслух попросить у пустоты, лишь бы полегчало хоть на час, — этого он в себе никогда не находил. Может, потому и не мог до конца понять тех, кто берет.

Мужик с беляшем доел, отряхнул руки, вышел на своей остановке — ни о чем таком не думая, обычный человек, у которого, может быть, никогда в жизни не было причины произносить в темноте ни слова, ни просьбы.

Марек проехал почти до конца линии и вышел на две остановки раньше, чтобы пройтись. Сидеть больше не мог.

В тот же вечер он нашел Лизу и парней. Она сама дала ему адрес, где они прятались — съемная квартира на другом конце города, из тех, что сдают без бумаг. Он обещал держать их в курсе, а сказать про Витька по телефону не мог. Такое в трубку не говорят.

Открыли не сразу. Сначала за дверью долго молчали, потом Лизин голос спросил, кто, и только когда Марек назвался, звякнула цепочка. В комнате было накурено и тесно. На матрасе у стены сидел Гриня, рука на перевязи, лицо серое, нездоровое. Слава мерил шагами от окна к двери и обратно, дерганый, невыспавшийся. Лиза стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела на Марека так, будто он мог принести хорошее. Марек знал этот взгляд. Он всегда приносил не то, чего от него ждали.

— Ну что, — сказал Слава, остановившись. — Нашли Витька? Вы ж говорили, найдете.

— Нашел, — сказал Марек.

Лиза охнула, прижала ладонь ко рту.

— Живой? — быстро спросила она. — Живой, да?

Марек помолчал. Врать он не собирался, но и рубить сплеча этим детям было нельзя. Хотя видимо и мягко не получится.

— Живой, — сказал он. — Но помочь ему я не могу. Он занял, чтобы его не видели, и потратил все, до дна. Теперь его не видит никто. Вернуть это нельзя, потому что ему нечем платить обратно. Мне не за что взяться.

— Как это никто не видит, — сказал Слава. — Вы ж видели.

— Я через силу. И то уже почти нет. — Марек посмотрел на него прямо. — Он тает, Слава. Медленно. И это не остановить. Говорю как есть, потому что вы должны знать. Витька, считайте, уже нет. Хоть он и дышит.

Гриня на матрасе отвернулся к стене. Слава сел, где стоял, будто ноги подкосились. А Лиза заплакала — тихо, без крика, и от этого было хуже, чем если бы в голос.

— Мы ж вместе выросли, — сказала она сквозь слезы. — Витек, он безобидный совсем. Это я. Все из-за меня. Я сказала — если денег не будет, не знаю, что сделаю, а они и полезли, из-за меня, дуры.

— Не из-за тебя, — сказал Марек, хотя знал, что это не поможет. — Они сами выбрали, чем платить. Каждый сам.

Он сел на табурет, оглядел их троих. Дети, напуганные, загнанные дети с чужими деньгами и долгами, которые их переживут. И им еще надо было сказать про Ремеза, а этого он не хотел говорить сильнее, чем про Витька.

— Теперь второе, — сказал Марек. — И это тоже плохо. Ремез знает, где вы.

Слава вскинулся:

— Откуда? Мы ж ни одной живой душе…

— Знает, — оборвал Марек. — И он вас так не оставит. Вы у него взяли — ему теперь важно, чтобы все видели, что за это бывает. Деньги верните, слышите. Все, до копейки, куда-нибудь ему подкиньте, через кого-нибудь. Это вас не спасет совсем, но хоть злобы у него будет меньше. И не сидите на одном месте. Двигайтесь. Ведь он будет давить. Как тараканов давят, тапком.

— А вы, — сказала Лиза, подняв на него мокрые глаза. — Вы нам поможете? Вы же можете. Вы Витька нашли, вы долги умеете.

Марек посмотрел на нее и не сразу ответил. Потому что Ремез давил не только на них. Ремез давил на него через них. Приди и скажи да — и, может, забудет про детишек. И вот они сидели перед ним, эти детишки, и просили помочь, не зная, что помочь им Марек может ровно одним способом — продавшись Ремезу с потрохами. А чем это кончается, он видел сегодня на бледном, будто неживом лице Тихого.

— Я попробую, — сказал он наконец. То же слово, что и Витьку. — Но не обещаю. Пока делайте, что сказал. Деньги, переезд. И друг от друга не отходите.

Про долг он им напоминать не стал. Тот, что он растащил на двоих, никуда не делся, и по нему могло взыскаться не легче, чем по любому другому — займ силы и займ удачи умеют убивать не хуже прочих. Только вел себя этот долг не так, как положено. Марек тронул обе нити, проверяя, и почувствовал на них ту же чужую хватку, что видел сегодня на самом Тихом — тонкую испутанную, не дающую нитям идти туда, куда они должны идти. Кто-то держал расплату на весу, не пускал ее дальше, будто на поводке. Скорее всего это Тихой. У него были способности помешать. Марек догадывался об этом. Пока Слава и Гриня нужны Ремезу живыми — для торга, для давления на самого Марека, — их долг, видно, попридержали. Но поводок не бесконечный, и однажды его отпустят, и тогда придет все разом. Разговаривать про это нужно было не с Ремезом.

С Тихим.

Марек ушел от них тяжелый, будто на плечи легло еще что-то. У Ремеза был на него крючок, и крючок этот сидел живьем.

Шел он по темной улице и не сразу заметил, что рядом кто-то есть. Тот самый нюх, что вчера предупредил его про людей у своей же двери, на этот раз молчал. Марек шел, думая о своем, и вдруг понял, что уже не первую минуту идет не один — понял не потому, что почуял опасность, а потому, что боковым зрением давно отметил рядом чужой силуэт, и это почему-то не встревожило его сразу, как встревожило бы чужое присутствие обычного человека. Он глянул искоса.

Рядом, шаг в шаг, шел Тихой.

Марек не слышал, как тот подошел. Не видел, откуда взялся. Просто в какой-то момент справа от него оказался тот самый бледный, худой человек из гостиной с камином, и шел он так тихо и естественно, будто шел тут всегда, а Марек просто не замечал.

— Ты меня не почуял, — сказал Тихой. Голос был такой же, как в прошлый раз, без выражения, будто он говорил не с живым человеком, а сам с собой. — Это потому, что я не прячусь. Прятаться и быть незаметным — разные вещи. Ты бы знал разницу, если б думал о ней хоть раз в жизни.

Марек остановился. Тихой остановился тоже, на шаг позади, и смотрел не на него, а вперед, туда же, куда до этого смотрел сам Марек, будто изучал ту же самую улицу.

— Ты сегодня был у стертого, — сказал Тихой. — Я знаю, потому что то, что от него осталось, дрогнуло, когда ты его коснулся. Такое чувствуется, если умеешь чувствовать. Ты ему что-нибудь обещал?

— Тебе какое дело, — сказал Марек.

— Никакого. — Тихой чуть склонил голову, будто вправду задумался. — Просто интересно, кто из нас двоих больше врет тем, кому уже нечем помочь. Я вот не обещаю ничего. Даже когда есть шанс. Меньше вранья на языке остается.

Марек молчал, ждал, к чему идет разговор. Тихой не спешил.

— Слава, — сказал он наконец. — Гриня. Лиза. Ремез просил узнать, надумал ли ты. Не просил передавать угрозы, я угрозы не передаю, это не мое дело. Просил только узнать. А детей этих я видел вчера, когда ты от них выходил. Славе бы еще и ноги подлечить, не только руку у Грини. И девчонка нехорошо спит, у нее под глазами такое, что через месяц никто не отличит ее от стертой.

— Это не ответ на вопрос, надумал я или нет, — сказал Марек.

— Это и не вопрос был, — сказал Тихой. — Ремез умеет спрашивать так, чтобы это звучало как забота. У него хорошо получается. У меня хуже — я не притворяюсь.

Он посмотрел на Марека — впервые за весь разговор прямо, — и на секунду что-то в его лице сместилось, будто под кожей повело. Марек, не думая, скользнул взглядом вдоль его нити, привычка, рефлекс, и тут же отдернул внимание, потому что то, что он увидел, было неправильным. Нить Тихого не шла вверх, к Силе, ровно, как у всех, кто берет и платит. Она изгибалась вбок и вниз одновременно, спутанная, будто через нее пропустили два разных счета сразу, а может, три, и они не совпадали друг с другом — как не совпадают две разные мелодии, если играть их одновременно на разных инструментах.

— Не смотри туда, — тихо сказал Тихой, без угрозы и почти по-доброму. — Тебе не понравится, что ты там увидишь, а мне не нравится, когда смотрят.

— Что с тобой Ремез делает, — сказал Марек. Слова вышли раньше, чем он решил их сказать.

Тихой не ответил. Он смотрел на Марека еще секунду, потом снова отвел глаза, вперед, на улицу.

— Долг Славы и Грини, — сказал Марек. — Он не идет, как должен. Кто-то держит его на весу. Ты?

Тихой ответил не сразу — дольше, чем на все, что Марек говорил до этого.

— Держу, — ответил без всякой уклончивости. — Пока они живы и нужны Ремезу. Отпустит Ремез — отпущу и я.

— А если я скажу нет? Раньше отпустишь?

— Не мне решать, когда отпускать. Мне решать только, когда держать. — Тихой слегка склонил голову, будто удивленный самим вопросом. — Ты и сам уже понял разницу.

— Я не люблю делать работу дважды, — сказал он. — Ремез пришлет меня еще раз, если понадобится. Второй раз я, наверное, вообще ничего не скажу. Так что соображай быстрее, чем соображал до сих пор.

Он шагнул в сторону, в переулок между домами, и Марек, повернув голову вслед за ним, уже никого не увидел. Не потому, что Тихой умел, как второй, входить и выходить незаметно для замков. Просто человек шагнул за угол и не вышел с другой стороны, а переулок был коротким, и Марек, дойдя до него минуту спустя, нашел только мокрый асфальт и пустоту.

Марек постоял у входа в переулок, потом пошел дальше, другой дорогой. Он думал про Витька, которого никто не видит, про Лизу, которую Ремез теперь видел слишком хорошо, и про нить Тихого, спутанную на два счета сразу, и не мог решить, что из этого пугает его больше.

И про то, что куда ни ткнись, всюду приходится выбирать, кого спасти ценой кого. Работа такая. Вся жизнь такая.

Домой он вернулся затемно. Отпер новую дверь, оба замка, вошел, зажег свет.

На столе, рядом с жетоном и двумя записками, лежала третья.

Марек даже не удивился. Он запер за собой обе двери, железные, надежные, и все равно тот, второй, вошел и вышел, как в открытые.

Марек подошел к столу, взял листок. Тот же ровный незнакомый почерк. На этот раз длиннее.

«Ты ходил к стертому. Правильно, что не соврал ему. Я тоже когда-то не смог помочь такому, и до сих пор его помню. Ремез будет давить через девчонку. Не соглашайся с ним ни с чем. Есть другой путь, но тебе рано. Сначала вспомни, что было в переходе на самом деле. Ты помнишь не все».

Марек перечитал трижды.

Первые строчки были про сегодня, про Витька, будто второй шел за ним по пятам весь день, видел все, что видел сам Марек. Про Ремеза и Лизу тоже знал, знал даже про размен, о котором Мареку сказали час назад на улице.

А последние две строчки были такие, что Марек сел, где стоял.

Вспомни, что было в переходе на самом деле. Ты помнишь не все.

Семнадцать лет Марек думал, что помнит ту ночь до последней секунды. Нож, холод, уходящее тепло, огромное и внимательное, что наклонилось и подобрало его с бетона. Он помнил каждую минуту. Он был в этом уверен, как в собственном имени.

А теперь кто-то, кто вязал его почерком, знал про ту ночь и говорил, что Марек помнит не все.

Марек сидел за столом до глубокой ночи, закрыв глаза, и раз за разом возвращался в тот переход, в тот холод, перебирал минуту за минутой, искал прореху, дыру, что-то, чего не помнит.

И не находил. Все было на месте. Все семнадцать лет на месте.

Но теперь он знал, что где-то там, в самой ясной, самой затверженной его памяти, есть провал, которого он не видит. Как не видел Витька в углу, пока не заставил себя смотреть.

И впервые за семнадцать лет Мареку стало страшно вспоминать.