За Мареком пришли в четверг, поздно вечером. Они не подкрадывались к двери. Марек знал, еще до стука, что идут за ним. Если столько лет занимаешься чужими долгами, у тебя появляется нюх на приближающуюся беду, ты чувствуешь ее в воздухе коридоров, уже на лестнице.

Марек как раз грел ужин, хлебушек и сосиски в кастрюльке, дешевые, разбухшие, и вдруг остановился с вилкой в руке. На площадке было тихо, а тишина стала другой. Так тихо становится, когда несколько человек стоят и не дышат.

Стук был короткий, с надрывом, два раза.

— Откройте, пожалуйста. Мы хотим поговорить.

— Заходите, заходите, — ответил голос сквозь дерево. Он был спокоен, он был скучающим.

Марек не открыл, он тихо двинулся к кухне и оценил: пятый этаж, нет канализации, через окна не убежишь. Дверь в коридоре не крепкая, замок сломан; он и сам знает об этом и не починил, дурак, так что она поддастся с первого толчка плечом.

Толчок последовал, и они вошли со второго. Дверь скрипнула и слетела с петель, и на пороге появились два мужчины, а третий стоял в прихожей, тот, что загораживал свет с лестницы. Это были высокие мужчины, в черных куртках, без лишней болтовни, у первого перед ними в руке было что-то короткое и блестящее, не нож, не пистолет, по старинке: кастет.

— Пойдешь с нами, можешь вести себя тихо и прилично, или мы заставим тебя. Решай сам.

Марек стоял на кухне у стола и начал думать очень напряженно и быстро. Он не умел драться, он не был бойцом, ему было уже за тридцать, руки привыкли к ручкам и запястьям, но не к челюстям. В двадцать лет он сам бы не полез в такую драку.

Оставалось только одно: то, в чем он был искусен, то, чего не сделал бы другой. Сила.

Как всегда, это требовало мгновения, ты сразу чувствуешь, что будет взято в уплату, Сила не дает беспроцентных кредитов. Как быстро ты хочешь увидеть, минута, столько это будет стоить. Ты выбираешь. Марек знал цену достаточно хорошо, чтобы заплатить, и достаточно часто, чтобы отказаться, потому что часто это было хуже, чем альтернатива.

Но в этот раз никакой цены не было запрошено. Он протянул руку, готовый торговаться, отдать взамен часть себя; Сила уже вложила ее ему в руки, по своей воле, без всякой цены, даром. Марек сразу узнал это чувство, он мог распознать его, что это такое. Только когда ей было любопытно, что у него на уме, Сила действовала так.

Он не боялся; ему было холодно. Ну, значит, Сила не хотела, чтобы он здесь задерживался. Она хотела, чтобы он вышел живым из этой ситуации; так ей было нужно. Это едва ли утешало.

Но времени на все эти мысли не было. Марек взял, да, но не силу, и не скорость; этого было бы недостаточно. Он забрал у них равновесие. Способность стоять на ногах, ощущение того, что стоишь на ногах, естественная, неосознанная уверенность в собственном теле, которую не замечаешь в течение жизни, пока не поскользнешься на льду. Он взял это у обоих, кто был ближе, у обоих, и одновременно, как тот, кто выдергивает скатерть из-под стола.

И для них двоих началось шатание. Тот, что впереди, сделал шаг к Мареку, и вдруг пол исчез из-под его ног. Его приземление было неуклюжим, как на корабле, когда море штормит; размахивая руками, кастет ударился о дверной косяк. Другой, спешащий на помощь, упал прямо на него, потому что пол и потолок для него внезапно поменялись местами, и он не понимал, как ориентироваться, куда «верх».

Они не были ранены, не были пьяны. Их тела просто перестали знать, как стоять на ногах, и это было хуже, чем получить удар, потому что к удару можно подготовиться, и на удар можно отреагировать; но не на это.

Марек не играл героя. Он не бросился в атаку; в любом случае, он не смог бы сделать это должным образом. Он просто прошел между двумя, которые схватились друг за друга для поддержки, держась за стену, и одним плечом оттолкнул того, кто стоял в дверном проеме — того, чей баланс он не успел взять — и побежал к лестнице.

Оказалось, что третий был быстрее, чем Марек предполагал. На площадке он схватил Марека за воротник и оттащил его назад; Марек, у которого почти не осталось собственного равновесия, ударился спиной о стену так сильно, что полетели искры.

У третьего не было кастета, только кулаки; и его первый удар пришелся прямо по ребрам Марека, короткий, резкий и профессиональный удар. Он выбил из него дух. Марек согнулся вперед.

Он не стал брать у Силы больше. Он схватил третьего за руку, за запястье, привычным движением, тем самым, каким проверял долги у клиентов, и на секунду прижал два пальца к точке, где бьется пульс. Это был не займ и не переброс, это была старая привычка, тело сработало само. Но третий, видно, что-то почувствовал, потому что дернулся и отпустил его, будто обжегся.

— Черт, не трогай меня руками! — прохрипел он, отступая от Марека. — Тихой сказал, что твои руки трогать нельзя.

Марек не знал, кто такой Тихой, но имя привлекло его внимание.

— Кто тебе это сказал?

Снизу, из первых двоих, которые кое-как поднимались, держась за перила, один прохрипел:

— Хорош дурить. Тебя Ремез зовет. Просто поговорить. А ты вон чего устроил, черт ненормальный.

Марек стоял на площадке, держась за ребра, тяжело дыша. Чужое равновесие уже уходило из тех двоих, возвращалось к ним, они выпрямлялись, отряхивались, смотрели на Марека со злобой пополам с суеверным страхом. И вся эта драка, выбитая дверь, кастет, удар под ребра, вдруг оказалась почти ни к чему. Его звали поговорить. А он раздал людям равновесие и чуть не сломал себе спину.

— Что ж вы сразу дверь ломаете, — сказал он хрипло. — Постучали бы по-человечески.

— Стучали, — огрызнулся передний, подбирая кастет. — Ты не открыл.

Спорить было бесполезно. Марек посмотрел на дверь своей квартиры, на свою дверь, которая была развалена: кусок расколотого дерева лежал на полу с замком.

— Ладно, — сказал он. — Поехали к вашему Ремезу. Только дверь мне за это поставите новую.

Машина ехала долго, в середине дня. Марек сидел на заднем сиденье, с двумя громилами по бокам и одним впереди, который вел машину, окна были затянуты тонировкой. Марек прижался к двери и пытался слушать свое тело. Ребра болели, но наверняка не были сломаны, потому что он все еще мог дышать без проблем.

Другое дело было плохо; Сила дала ему без компенсации дар, и если она давала без компенсации, то по какой-то причине. Все эти дары были записками, которые Марек почти, но не полностью мог прочитать, но основное содержание было достаточно ясным: она была заинтересована, она пыталась привлечь его.

И то, что она хотела, чтобы он доехал до Ремеза живым и на ногах, значило, что у Ремеза его ждет не просто разговор, а что-то, на что Силе любопытно посмотреть его глазами.

Их отвели не на склад и не в подвал, как готовился Марек. Их отвели в дом.

Он выглядел как любой другой дом, стоящий на маленькой боковой улочке, за высоким забором. Внутри было тепло и безупречно чисто, обставлено с комфортом, без показной роскоши, но с явным уважением к качеству. Ковры заглушали каждый звук. В воздухе витал легкий запах дерева, немного лекарств — пахло чем-то вроде места, где находится больной человек, о котором хорошо позаботились и позаботились.

Марека провели по коридору и ввели в комнату при свете камина. Настоящий огонь, горевший ровным пламенем, и перед ним в кресле сидел человек.

Аркадий Ремез оказался не таким, каким Марек его представлял. Не громила и не барин с перстнями. Он был худощав, лет шестидесяти, лицо его напоминало лицо опытного врача, измученного слишком многими неожиданностями и уже не способного ничему удивляться. Одежда на нем была простая и скромная, но явно хорошо сшитая. Он не встал, когда вошел Марек, но внимательно оглядел его с головы до ног, и этот взгляд Марек сразу узнал, потому что у него самого был такой же взгляд, когда он осматривал своих клиентов. Это был взгляд расчетливого человека, человека, который оценивал что-то.

— Садитесь, — сказал Ремез. Голос у него был тихий и мягкий. — Прошу прощения за моих людей. Я просил их привести вас сюда, и, думаю, они не привыкли выполнять приказы. Я рад видеть, что вы уже продемонстрировали, как вы действуете.

Марек сел в кресло напротив. Между ними был низкий стол, на нем графин и два стакана. Марек к стакану не притронулся. Он огляделся уже по-настоящему, не пряча этого, как оглядывал чужие квартиры. И почти сразу увидел, что в комнате они не вдвоем.

В тенистом углу, подальше от света камина, стоял еще один человек. Он стоял без шороха и звука, так что Марек даже не заметил, когда он вошел в комнату, а такое случалось с Мареком нечасто.

Он был молод и худ, одет в темную одежду, лицо его было таким бледным, что казалось почти серым. Он не двигался, он смотрел на Марека. Когда Марек увидел этот взгляд, ему сразу показалось, что они — два животных одного вида, столкнувшиеся в узком проходе. Он, тоже в углу, видел. Видел долги, видел нити, он видел то, что видел Марек. Это было понятно по его глазам и взгляду, которые были направлены не на лицо Марека, а скорее чуть мимо него и вверх, в сторону, в то место, в ту самую точку, откуда исходят собственные личные нити человека.

— Это, — сказал Ремез, взглянув туда, куда смотрел Марек. — Познакомьтесь, Тихой. Он у меня как и вы. Он видит.

Тихой не ответил, не шелохнулся, только смотрел. Имя ему подходило. Казалось, он излучал тишину, хотя это была не та хорошая тишина, та тишина, которая висит в воздухе, когда что-то нарушено.

Марек за секунду понял, что этот человек опасен, опаснее троих с кастетами, опаснее самого Ремеза. Ремез был боссом, а этот был оружие, и оружие смотрело на Марека с холодным, спокойным интересом, прикидывая, видимо, то же, что прикидывал сам Марек. Кто кого, если что.

— Он и грабителей моих учуял, — сказал Ремез непринужденно. — Те сопляки, которые выломали дверь. Один из них, можно сказать, был невидим, он даже взял долг, чтобы покрыть это. А Тихой его все равно увидел. Так увидел, что мы чуть его там и не положили. Жаль, ушли. С деньгами ушли, паршивцы.

Марек молчал, слушал. Он понял, зачем его позвали, еще не услышав ни одной прямой просьбы. Ремез знал про узел. Знал, что кто-то влез и развязал, растащил долги его грабителей. И теперь смотрел на человека, который это сделал, и прикидывал.

— Это были вы, — сказал Ремез. — Вы их распутали. Тихой сказал, что это была изящная работа; он сказал, что сам не всегда мог сделать такую работу, а Тихой у меня редко кого-то хвалит.

— Я полагаю, — сказал Марек.

— Нет, не полагаю, определенно. — Ремез улыбнулся, только губами. — Я давно вас искал, видите ли. По городу ходят слухи, что на улицах есть человек, который видит долги и, более того, работает только один, ни на кого, уже пятнадцать лет, и ни к кому не привязан. Это нечасто. Такие люди, как вы и Тихой, не встречаются на каждом углу; те, кого мы находим, привязаны к кому-то: к банкиру, к политику, но не вы. Вы один, знаете? Мне нужно было убедиться.

— Зачем вы меня искали? — сказал Марек.

— Предложить работу. — Ремез взял бокал для себя из графина посреди стола, а затем больше не предлагал, видя, что Марек не пьет. — Хорошая работа. Я могу распознать и оценить таких людей, как вы. Тихой мне не врет. Он очень хорошо со мной поработал.

Марек повернулся, чтобы посмотреть на Тихого. Он стоял там, бледный и серый, черты его были неподвижны, как у трупа, и не было и намека на то, что он живет хорошо. Однако на его лице было что-то еще: усталость, как последнее изнеможение старой женщины, вся жизнь которой прошла в бегах. Тихой износился, опустошился. Возможно, он работал до смерти, будучи привязанным к Ремезу. Марек отметил это, тоже.

— Я работаю один, — сказал Марек, — пятнадцать лет. Меня это устраивает.

— Ко всему привыкаешь, в конце концов, — сказал Ремез ровным тоном. — И в конце концов возникают проблемы, у всех они есть. Одинокий человек. Если вы заболеете и не сможете даже поднести стакан к губам, кто вам его принесет? А со мной вы никогда не заблудитесь. Никогда. — Тихой не торопился. — И вы не торопитесь с ответом. Спешить некуда.

Марек понял. Ремез не спрашивал. Аркадий Ремез не спрашивает; он предлагает так, что отказ невозможен. Он не схватил Марека сразу, хотя он не пытался, поэтому Марек был жив. Он был нужен. Возможно, теперь Марек мог его спросить, о том что ему было нужно.

— Невидимый, — сказал Марек. — Тот, кто ускользнул, этот Витек. Вы его нашли?

Ремез посмотрел пристальнее.

— Зачем он вам нужен?

— Его долг висит, — сказал Марек честно, врать тут было ни к чему. — Он занял, чтоб его не видели, и пропал. Пока он не найден, его расплата болтается и может дернуть тех двоих, что с ним были. А те двое ко мне обратились. Я взялся. Мне надо его найти, живого, иначе работа не доделана.

— Мы везде искали, — сказал Ремез. — Его нет. Вы умнее меня. Я скажу вам правду. В ту самую ночь Тихой видел его, но когда он выскользнул из рук Тихого, Тихой больше не смог его найти. Человек полностью исчез, стерся, как будто его никогда не существовало. Тихой говорит, такое бывает, когда человек использует долг своего существования до последней крохи, тогда он исчезает. Глаз ищущего его не видит; мир больше не может его найти. — Ремез поставил свой бокал. — Мои люди искали его по всему городу, но не было ни трупа, ни следа, ничего. Как будто его стерли из бытия.

Марек похолодел. Он вспомнил человека в куртке из кафе, того, что исчез прямо из-под руки, потратив присутствие разом. И вспомнил старушку, из которой утекало вбок, в никуда. И то, что сказала Сила ее губами про пустых, про тех, кого стирают. Одно к одному ложилось нехорошо.

— А ваш Тихой, — сказал Марек, глядя не на Тихого, а на Ремеза. — Он расплату куда девает? Свою, за то, что берет для вас.

В комнате стало тихо. Ремез перестал улыбаться. Тихой в углу впервые шевельнулся, чуть, но Марек уловил.

— А это, — сказал Ремез медленно, — уже не ваше дело. Пока не ваше. Станете работать, узнаете, как у нас все устроено. Не станете, вам и знать незачем.

Марек понял, что нащупал больное. И понял, что дальше давить нельзя, тут и до второй драки недалеко, а второй раз Сила даром может и не дать. Он встал.

— Я подумаю, — сказал Марек. Это было полуправдой. Думать он не собирался, но и ссориться в лоб с Ремезом было глупо.

— Подумайте, — кивнул Ремез, снова спокойный. — Только недолго. И вот еще что. — Он поднял на Марека глаза, и в них мелькнуло что-то, чего раньше не было. Это была не угроза, тревога.

— Вы, я слышал, интересуетесь стариками, что гаснут ни с того ни с сего. По городу ходите, спрашиваете.

Марек замер.

— Интересуюсь.

— Бросьте, — сказал Ремез тихо. — По-хорошему говорю, без корысти. Я тоже своих терял, так же. Крепких людей, не старых. Гасли за неделю, и никакой Тихой не мог понять, кто берет. А берет кто-то, помимо всех правил. — Ремез помолчал. — Я в этом городе многое держу. Но это не я. И я не знаю, кто. И мне это, если честно, не нравится сильнее, чем все ваши долги, вместе взятые.

Марека вывели тем же путем, посадили в машину, довезли до дома и уехали, не сказав больше ни слова. Дверь его так и стояла выбитая, косяк в щепках. Он вошел, кое-как приладил створку, привалил тумбочкой, чтоб хоть держалась до утра.

Ребра ныли. Он сел на кровать, в темноте, и стал перебирать вечер.

Ремез оказался страшнее, чем если бы просто угрожал. Потому что Ремез был напуган, а напуганный человек с такой силой и такими деньгами опаснее спокойного. И то, что Ремез, который держит полгорода, боится тех же пустых, что и Сила, ложилось совсем скверно. Значит, то, что ест людей помимо Силы, ест и людей Ремеза. Значит, это больше и Марека, и Ремеза, и всех.

А еще был Тихой. Равный. Первый за пятнадцать лет, кого Марек встретил лицом к лицу и в ком узнал себя, свое ремесло. Только Марек был сам по себе, а Тихой при хозяине, и работа сожгла его почти дотла. Марек поймал себя на мысли, что ему Тихого не то чтобы жаль, а как-то не по себе от него, будто он посмотрел в зеркало и увидел, каким мог бы стать, если б однажды продался.

Марек разделся и только тогда, повернувшись к столу, увидел.

На столе, рядом с жетоном и запиской, которые так и лежали с прошлого раза, появилось что-то новое. Пока Марека возили к Ремезу, в квартиру, из которой он ушел с выбитой дверью, кто-то снова заходил. Замка не было вовсе, входи кто хочешь, но этот вошел так же тихо, как в прошлый раз, когда замки были целы.

Марек встал, подошел. На столе лежал сложенный вчетверо листок. Он развернул.

Тот же незнакомый ровный почерк, что и в прошлый раз.

«Не ходи к нему больше. Он не знает, кого держит рядом».

Марек стоял с листком в руке и смотрел на три предмета на столе. Жетон. Первую записку. И эту, вторую.

Второй знал, что сегодня Марек был у Ремеза. Знал в тот же вечер. И предупреждал его о Тихом.

Значит, второй следил. Или второй был близко. Так близко, что видел, как Марека увозят, и успел зайти, пока его не было.

Марек опустился на табурет. За окном моросило, под фонарем дрожала лужа. Он думал о том, что весь этот вечер, драка, Ремез, Тихой, пустые, все это второй, кажется, знал наперед. И вел Марека, как Сила вела. С той же уверенностью того, кому интересно, чем все кончится.

Он не знал, кого теперь бояться больше. Ремеза, который держит город и напуган. Тихого, выжженного дотла и опасного. Того, что ест людей помимо Силы. Или этого, второго, который ходит за ним следом, знает про переход, вяжет его почерком и почему-то его, Марека, оберегает.

Спать Марек в эту ночь так и не лег.