Три дня Марек не садился за стол где лежали жетон с запиской и куском ткани. Не то чтобы забыл. Просто, глядя на них, он бы уставился в пустоту, а дел было и без того полно.

Он давно заметил за собой эту привычку: когда упираешься в стену, легче найти себе занятие, чем биться в неё головой. А занятие было — старуха звала на помощь. У него был перед ней должок. Тихая, с пирогами — та, чьё имя неделю назад никак не вспоминалось, хотя оно и вертелось на языке. Он сказал, что вернётся, а обещания клиентам он держал все пятнадцать лет, даже когда помочь толком не мог.

На следующее утро, в четверг, он пошёл к ней. По дороге зашёл в пекарню, взял буханку хлеба и пачку чая — не хотел приходить с пустыми руками.

Дом у неё был старый, на боковой улочке, среди тополей. Марек сошёл с автобуса и, пока шёл, подумал, что район слишком тихий, мрачный. Ни птицы на тополях, ни ветра. Это его потревожило, но он не стал вникать — списал на время года.

Дверь она открывала долго. Марек уже почти решил уйти, когда услышал шаркающие шаги за дверью, потом щелчок замка. Она появилась.

За неделю она как будто съёжилась. Вес не изменился, но высохла — изнутри, как яблоко на окне: кожа та же, а внутри пусто. Глаза её несколько секунд искали Марека и наконец нашли.

— Ты пришёл меня навестить, дорогуша? — сказала она. — Не хочу обижать, но, кажется, я тебя знаю, а имя не вспомню.

— Марек. Заходил на прошлой неделе.

— Марек, — повторила она, будто пробуя слово на вкус.

И вкуса не нашлось.

— Заходи, Марек. Сейчас чаю поставлю… дай только гляну, не забыла ли про воду.

Квартира была такой же холодной, как в прошлый раз. Холодная, как долг. Сухая, как яблоко. Салфетки лежали там же, где неделю назад. На полках серванта стояли те же фотографии.

И всё же комната казалась теперь чуть более безжизненной.

Когда она подала ему чашку, Марек взял её за руку, как и в прошлый раз. Никакого следа. Запястье тёплое, пульс на месте. За все годы, она ни разу не была в долгу перед Силой. Но что-то от неё утекало.

— Скажи мне, — мягко спросил он, — у тебя всё так же нет снов?

— Снов нет, дорогой, — ответила она, садясь напротив, положив руки на колени. — И ладно, привыкла. Но теперь и днём так — сяду у окна и не пойму, час прошёл или с самого утра сижу. И имена забывать стала. Соседей, а мы сорок лет соседи. Иногда и своё.

Она слабо улыбнулась.

— Забавно, правда? Ищу своё собственное имя и не сразу нахожу.

Марек закрыл глаза и потянулся к нити, которой не было. То же самое, что в прошлый раз: из женщины наружу текла тонкая струйка, вбок, мелкими каплями, ровно. У этой нити был другой конец — не туда, где обычно тьма Силы, а куда-то ещё, и он не знал, как это назвать. Он пошёл вдоль неё, осторожно, не пугая, стараясь подобраться ближе.

Нить увела его в сторону и вдруг обрывалась — точно нырнула туда, куда Мареку доступа не было. Он ткнулся в это место, как тыкаешься в тёмное окно: за ним что-то есть, а не видно.

Он открыл глаза. Старуха смотрела на него тихо и спокойно — так смотрят те, кто уже ничего не ждёт.

— Ты ничего не найдёшь, дорогой, — прошептала она. — Вижу, что ищешь, да не ищи. Внутри у меня всё просто устало. Может, время пришло.

— Ты ничего не брала в долг, — сказал Марек, скорее для себя. — Точно? Совсем ничего? Хоть раз?

— Что бы я брала? — Она пожала плечами. — Живу одна, спросить не у кого, и мне никто ничего не должен. Ты единственный, кого я могла бы напугать, да и то ни за что.

Марек остался ещё ненадолго, выпил чашку холодного чая, слушал её и не мог понять, где начало рассказа, а где уже середина. Уходя, вложил ей в ладонь свой номер и попросил соседку присмотреть.

В коридоре его перехватила соседка — полная женщина в халате. Прошептала:

— Она за месяц как свечка стаяла. Врачи приходили, не знают, что это. Говорят, старость. Да какая старость, ей семьдесят четыре, всего семьдесят четыре, весной ещё за грибами ходила. Тело сохнет, и никто не знает почему.

Марек спустился и встал среди голых тополей. Тело сохнет, и никто не знает почему. Пятнадцать лет он всегда знал ответ на вопрос «почему». Сейчас стоял и не знал.

Он мог пройти мимо — не его дело, долга тут нет, платить некому. Но что-то держало его на месте. За пятнадцать лет он навидался всяких долгов и платежей, различал их с той точностью, с какой слепой различает монеты на ощупь. А это не подходило ни под что. И если такой, как он, единственный в городе, кто это видит, натыкается на то, чего не может опознать, — значит, в городе появилось что-то новое. А в его деле новое почти всегда означало плохое.

И Марек начал расспрашивать.

Делал это через своих людей. За пятнадцать лет он завёл связи — тех, кто много знал и кому он когда-то помог, а теперь были ему обязаны. Он подходил к ним с нарочитым безразличием и спрашивал между делом, будто невзначай: не слышали ли про стариков, которые сохнут без причины, про людей, из которых в одиночестве медленно вытягивается жизнь, и которые никому ничего не должны.

Слышали.

После третьего разговора — не считая старухи, которую уже проверил, — Марек насчитал ещё четверых таких же. Двоих проверил лично, своими пальцами.

Первым был дворник, лет пятидесяти, холостяк, жил в подвальной комнатке при своей работе. Марек нашёл его на койке — тот держал в руках метлу и не помнил, зачем она ему. Разглядывал то метлу, то свои ладони, то самого Марека — с одним и тем же тихим, спокойным недоумением. Из него утекало вбок, непрерывно, без видимой причины, и Сила молчала.

Второй была совсем старая женщина, лежачая, за которой из жалости присматривала почтальонша. Та же пустота. Тот же холод.

Между этими двумя визитами Мареку позвонили снова, и поначалу звонок показался обычным. Звонила девушка, совсем юная, лет двадцати, голос дрожал так, что слов было не разобрать.

— Мне сказали, вы поможете… с долгами… с этим… пожалуйста… это не я, это парни, их трое, это они всё сделали, я не знала, я не думала, что они реально…

— Тихо, — сказал Марек. — По порядку. Где ты? Я приеду.

Арендная комната у вокзала, одно окно, два матраса на полу. Звали её Лиза.

Как только вошёл, Марек понял: дело серьёзное. Холод в комнате был другой — густой, слоёный, от нескольких долгов сразу, сплетённых в один узел. И ещё чувствовалось, что где-то рядом что-то скопилось и дожидается своего часа — как счёт, который обязательно предъявят.

— Рассказывай, — сказал Марек, садясь на табурет. — Всё.

Лиза рассказала, глотая слёзы. Её парень — Слава, и с ним ещё двое. Денег нет совсем. Долги настоящие, обычные — за комнату, за всё. И Слава где-то узнал, что у Силы можно попросить помощи. Сам он такого не придумал бы, это всегда кто-то нашёптывает. Ему, как и всем.

И вот они решили ограбить какого-то богача — у того будто бы дома лежат деньги.

— Кого? — спросил Марек. — Знаешь имя?

— Ремез, — прошептала Лиза, будто имя могло их услышать. — Аркадий Ремез. Слава говорит, у него денег как у города, он и не заметит, если мы возьмём немного и заживём спокойно.

Марек знал это имя. В городе его знали все, кому положено знать. Самого Ремеза нигде не видно, а щупальца его повсюду. Лезть в это было всё равно что суёшь руку в работающий станок.

— И что они взяли в долг? — спросил Марек.

— Разное, у каждого своё, — Лиза теребила рукав. — Слава сказал — давайте наверняка, без права на ошибку. Один взял силу — чтобы сейфы, двери, замки взламывать. Второй, Витёк, взял невидимость — чтобы пройти охрану и вырубить их. А Слава взял удачу, чтобы всё получилось. Решили: сделаем вместе, тогда удача точно не подведёт.

Марек слушал, хмурясь. Три человека, три долга — одно дело. Такое он видел за пятнадцать лет дважды, и оба раза кончалось плохо. Обычный долг платит один человек. А если несколько берут вместе, на одно дело, — платят все сразу. Один долг тянет всех троих.

— И что случилось? — спросил Марек.

— И получилось, и не получилось, — Лиза заплакала, пыталась успокоиться. — Они зашли, взяли — вынесли целый чемодан. Но на выходе их ждали. Не охранник, не охрана — Слава говорит, просто человек. Стоял и смотрел. Смотрел прямо на Витька, а Витёк был невидимый. И началось. Стрельба. Убежали с деньгами, но Гриню ранили в плечо. А Витёк… той же ночью пропал. Совсем. Дома его нет, и нигде нет.

— Дай мне что-то из их вещей, чтобы найти нить, — попросил Марек.

Лиза полезла в вещи парней и дала ему куртку Славы. Марек закрыл глаза и нашёл узел. Тяжёлый, тройной, как она и сказала. Он потянул за нить, начал разматывать — и почти сразу похолодел от того, что увидел.

На узле была чужая метка. Кто-то трогал эти долги раньше него. Не вязал, не передавал — ощупывал, осторожно и умело, точно прикидывал вес. Почерк был не Марека. И не тот, знакомый, что был на долге Веры и на нити мальчика. Третья рука. Незнакомая, сухая, сильная и грубая.

Марек открыл глаза. Значит, тот, кто ждал парней у выхода и разглядел невидимого Витька, тоже видел нити — как он сам, как второй. Только этот служил Ремезу. У Ремеза был свой провидец. Это всё меняло и было очень большой редкостью.

Марек долго думал, что он один, или что таких, как он, почти не бывает. Оказалось — их несколько. Один вязал узлы его почерком. Другой сидел при Ремезе, следил за его добром. Третий ходил по кафе, раздавал долги из-под серой куртки. Весь мир, который Марек пятнадцать лет считал своим, тихим и понятным, оказался битком набит чужими руками. Скорее просто Силе стало скучно со мной одним.

— Помогите им, — сказала Лиза. — Пожалуйста. Я знаю, они дураки, сами виноваты, но их убьют. Слава по ночам кричит.

— Дай мне сказать, — сказал Марек. — Тут две беды, и обе плохие. Первая — долг. Тройной, связан в один узел. Когда придёт срок платить, он придёт сразу всем троим. Вторая — Ремез. Он теперь знает, что его ограбили через Силу, и такого не прощает. Копать будет до конца. А у него свой провидец, который видит долги. Так что искать вас будет не просто пистолет.

Лиза побледнела ещё больше.

— Я попробую развязать долг, — сказал Марек. — Разделить узел, чтобы каждый платил своё, отдельно. Тогда у них хоть какой-то шанс появится. Трудно, но должно получиться, если все трое будут здесь. Приведи Славу, Гриню. Сейчас.

Слава оказался тощим, дёрганым, с выпученными от страха глазами. Гриня — тише, с перевязанной рукой, совсем бледный. Марек усадил обоих, взял их за руки, велел Лизе держать Славу за другую, и вошёл в узел.

Развязать такой долг — как развязывать слепленную леску в темноте, на ощупь, зная, что узел, скорее всего, не поддастся. Вот таким он и оказался.

Марек работал долго, весь взмок. Вытащил удачу Славы, вытащил силу Грини — отделил каждую в сторону, к законному владельцу, чтобы платить отдельно. Потратил много энергии, но развязал.

А третья — Витькина, с присутствием — не пошла никак. Соскользнула в сторону и потерялась в узле, потому что самого Витька не было рядом. А без человека такой долг не поймать.

— Найдите Витька, — сказал Марек, отпуская их руки. Во рту пересохло, голос сел, руки дрожали. — Пока не найдёте, долг висит, и через него достанут остальных. Он взял присутствие, чтобы его не видели, — а если его теперь и вправду никто не видит, это плохой знак. Может, он уже платит собой. Найдите его. Найдите живым, слышите?

Он помедлил, собираясь с силами. Развязать тройной узел вымотало его так, будто он неделю не спал. Но это был не переброс — не то, что укладывает в больницу. И все же что-то внутри было натянуто до предела. Он знал это ощущение. Его собственная тень подступала ближе — так бывает, когда он слишком часто вмешивается.

Когда Лиза протянула ему сумку — ту самую, — он покачал головой.

— Деньги не возьму. Не за это. Верните, откуда взяли, вам целее будет. И съезжайте отсюда. Дома не оставайтесь.

Марек ушел от них уже затемно. Дошел до дома, лег, вымотанный, и уснул сразу, не раздеваясь.

На четвертый день соседка старухи позвонила ему.

— Вы просили позвонить, — голос был испуганный. — Приезжайте. Ей плохо, со вчерашнего дня не встает, лежит. Скорую вызывала, осмотрели — ничего острого, просто возраст, говорят. Но я вижу: человек уходит. У мамы моей был такой взгляд перед смертью. Я узнаю.

Марек выехал сразу же.

Старуха лежала в постели, аккуратно укрытая одеялом. Соседка сидела рядом на стуле. В комнате стоял холод — сухой, густой, будто воздух загустел, как вода.

Марек отправил соседку на кухню вскипятить воды — просто чтобы остаться со старухой наедине. Сел на ее место, взял старуху за руку.

Рука была легкая, прохладная. Пульс редкий, с перебоями. Поток, который Марек чувствовал теперь, стал плотнее. Раньше от старухи тянулась тонкая нить — теперь текло широко, быстро, и всегда в одну сторону: к окну, за которым стояла одна темнота. Дальше Марек ничего не видел.

— Ты меня слышишь? — тихо спросил Марек. — Я здесь. Это Марек.

Старуха пошевелила губами. Глаза искали что-то на потолке и не находили.

— Темно, — выдохнула она едва слышно. — Дорогой, как темно. Должен быть свет.

Свет был. Люстра горела — три лампочки из пяти. Марек промолчал, только держал ее руку. Сказать ей было нечего, а врать он не хотел.

Вдруг она перестала искать взглядом. Глаза остановились на потолке, замерли — будто наконец нашли то, что искали. Лицо чуть разгладилось.

Она заговорила. Марек почувствовал это всем телом — слова выходили из ее губ, из ее горла, но были не ее. Голос чужой: не старческий, без дрожи, без хрипоты. Так говорит тот, кому некуда спешить и не о чем тревожиться.

— Ты идешь и идешь, — сказал голос. — Смотришь и смотришь, и пятнадцать лет не можешь найти ответ: почему я тогда забрала тебя.

Марек замер. Рука старухи в его руке стала легкой, холодной. Голос внимательный — и в нем было то самое, что Марек помнил с той ночи в переходе, семнадцать лет помнил и не мог забыть: старое любопытство.

— Кто ты, — выговорил Марек. Горло пересохло. — Ты Сила?

— Ты лежал на бетоне, — сказал голос, не отвечая. — Тепло выходило из тебя толчками, в такт сердцу. Ты думал, никто не видит. Я видела. Наклонилась и подняла тебя — интересно стало, что ты сделаешь, если останешься жить. Ты помнишь это, Марек. Один ты и помнишь. Но теперь вспомнил еще один. Тот, кто положил жетон на твой стол.

У Марека похолодело в груди — не от стылого воздуха.

— Откуда ты знаешь про жетон? — спросил он. — Кто его положил? Кто он?

— Ты спросил, есть ли еще один такой, как ты, — голос был ровный, губы едва двигались. — Я ответила даром — стало любопытно. До сих пор любопытно. Смотри внимательнее, Марек. То, что кормится этими людьми, — не мое. Я туда ничего не давала. Это у меня забирают.

Пауза. И тут в голосе впервые за семнадцать лет прозвучало то, чего Марек никогда не слышал. На страх не похоже — для страха это было слишком спокойно. Больше похоже на удивление.

— Кто-то научился забирать помимо меня. Кто-то берет мое.

— Кто? — повторил Марек. — Второй? Тот, с жетоном?

Ответа не было. Слова оборвались так же резко, как начались.

Лицо, только что открытое и ясное, снова стало старым, растерянным. Она моргнула, нашла Марека взглядом — и в глазах опять была она сама: маленькие, тусклые, добрые.

— Милый, — сказала она уже своим голосом, тихим, дрожащим. — Прости, задремала. Посидишь еще немного? С тобой не так темно.

— Посижу, — сказал Марек. — Сколько нужно.

Он сжал ее руку. Из старухи по-прежнему текло — ровным, сильным потоком, в сторону, прочь. Марек не мог этого остановить. Не потому, что так велела Сила. Тут распоряжался кто-то другой, неизвестный.

Старуха умерла на закате. Тихо и не просыпаясь, все еще держа его за руку. Соседка плакала на кухне. Марек посидел еще немного, сложил ей руки, как полагается, и вышел на темную улицу.

О смерти он не думал — насмотрелся вдоволь. Он думал о том, что сказал чужой голос ее губами: Силу обкрадывают. Кто-то научился забирать в обход нее, забирает то, что принадлежит ей.

Значит, Сила — которая пятнадцать лет была для Марека и землей, и небом, — не одна в этом деле. Теперь есть что-то еще, что отбирает у нее. Сила знает про Марека, про вечер, про жетон. Она говорит с ним через тех, кто умирает, — потому что ей, как всегда, любопытно.

А на другом конце города трое парней с чужими деньгами прятались от человека, которого искал Ремез вместе со своим провидцем. Витек так и не нашелся. Старуха. Те, кто угасает без долга. Парни. Жетон. Второй. Все это происходило в одном городе, в одни и те же дни.

Марек больше не верил, что это просто так совпало. Сила не разменивается на пустые совпадения.

Он пошел к остановке в темноте — и впервые за семнадцать лет не думал о том, чего от него ждет Сила.

Он думал о другом: кажется, Сила впервые испугалась. Не за него, а за себя.