Марек не спал в эту ночь. Сидел на табурете, смотрел на жетон, потом на записку, потом снова на жетон, и часа в два ночи заставил себя встать и заняться делом, а не сидеть столбом.

Первым делом двери. Он проверил оба замка руками, потом фонариком осмотрел скважины изнутри и снаружи. Ни царапины, ни следа отмычки. Замки были такие же старые и упрямые, как весь дом, их и хороший медвежатник ковырял бы минут двадцать под дверью, а соседи у Марека были из тех, кто на любой шорох липнет к глазку. Никто не липнул. Марек спросил бы соседку с третьего, но время было не то, да и завтра она забудет половину вечера, у нее так всегда после капель валерьянки.

Окна. Он жил на пятом, водостоков рядом не было, а на подоконниках лежала пыль, ровным слоем, без единого следа.

Значит, ни дверью, ни окном никто не заходил. А кто-то заходил.

Марек сел за стол и достал тетради. Не самую старую, восьмилетней давности, ту он уже смотрел, а другие, куда записывал не дела, а всякое, что узнавал по ходу, слухи, странности, что не пригодилось сразу, но могло потом. Он листал, водя пальцем по строчкам, пока не наткнулся на нужное.

Заем присутствия. Он сам объяснял его клиентам десятки раз. Берут, когда хотят, чтобы их не заметили, забыли о встрече, не узнали в лицо. Обычно на вечер, на час, прошмыгнуть мимо кого-то неудобного. У Марека в тетради был записан случай трехлетней давности, парень взял такой заем на всю ночь, чтобы обчистить склад бывшего начальника. Его и правда никто не видел, ни камеры, ни сторож, будто той ночью его вовсе не было на свете.

А расплата потом пришла подло. Парень разучился чистить зубы. Не забыл, что надо, а забыл как. Стоял по утрам перед зеркалом со щеткой в руке и не понимал, с чего начать, куда вести, зачем. Руки не помнили движения, которое человек делает с трех лет и до смерти не думает о нем. Его пробовали учить заново, жена, потом врачи. Не вышло. Тело приняло, что этого оно больше не умеет, и все. Марек тогда записал это и приписал внизу одну строчку, для себя: она берет не то, чего много, а то, без чего стыдно жить.

Если такой заем взять не на час, а на минуту, ровно чтоб войти в чужую квартиру, положить вещь на стол и выйти, замки и глазки соседей ни при чем. Тебя попросту нет для этого дома, пока ты внутри. Дверь и отмычкой открывать не надо, толкни, если поддается. А старую дверь Марека и толкать бы не пришлось, там давно разболтался язычок, он знал и все равно не чинил.

Он посидел, глядя в стену. Значит, второй умел не только вязать узлы, как он. Второй умел брать заем так тонко, что Мареку и в голову не приходило. Или просил у Силы точнее, чем просил сам Марек. А может, второму, как и Мареку, Сила давала кое-что даром.

От этой мысли стало совсем нехорошо.

Марек убрал тетради, налил чаю, третий за ночь, и стал думать не о том, как второй вошел, а о том, что делать дальше. Сидеть и ждать нового жетона на столе он не собирался.

Ниток было две, и вели они в разные стороны, но, может, только на первый взгляд.

Первая: кто-то ходит по кафе и роняет людям в голову мысль занять у Силы, а после не остается лицом в чужой памяти. Костя встретил такого месяц назад, в забегаловке у промзоны.

Вторая: второй, который снимает и трогает чужие долги, знает о Мареке то, чего не знает никто живой.

Обе нитки касались людей, что умеют уходить незамеченными. Марек давно приметил, что совпадения в его ремесле редко бывают пустыми, Сила скупа на лишние узоры. Поймать второго напрямую не выходило. Оставалось зайти с другого конца, найти того, кто ходит по кафе, и посмотреть, куда потянется его нить.

Утром он позвонил Косте.

— Кафе, — сказал Марек без предисловий. — Где вы с тем человеком встретились. Название, адрес, что помните.

Костя долго вспоминал, путался, потом назвал место у промзоны, забегаловку почти без вывески, одно название на окне, наполовину облезшее.

— А зачем вам? — спросил Костя. — Он же… не опасный вроде. Обычный.

— Обычные так не делают, чтоб их не помнили, — сказал Марек и положил трубку.

Кафе называлось «Уголек», хотя углей там сроду не жгли. Обычная столовка с претензией. Марек пришел к обеду, сел так, чтоб видеть вход и оба ряда столиков, взял чай, который пить не собирался, и стал ждать.

Ждать пришлось три дня.

Он приходил в одно время, садился на то же место. К вечеру третьего дня он знал это место наизусть. «Уголек» был из тех мест, где свет горит, а светлее не становится. Лампы под потолком были желтые, старые, две из шести перегорели, и хозяин не менял, так что половина зала всегда сидела в потемках. Пахло пережаренным маслом и мокрыми куртками. Клеенка на столах липла к локтям. Днем заходили работяги с промзоны, ели молча и быстро, глядя в тарелку, а к вечеру народ вымывало, и оставались те, кому некуда идти, кто тянул остывший чай, лишь бы не домой. Официантка, толстая, усталая, к третьему дню стала звать Марека милым и один раз молча долила ему кипятка, ничего не спросив. В таком месте человек, которого не хочется запоминать, был бы совсем незаметен. Марек это понял и стал смотреть не на лица, а на то, от чего отводят глаза.

Ждал он второго, а первым его нашли по работе.

На второй день сидения в «Угольке», в обед, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Марек вышел на крыльцо, чтоб не говорить при людях.

— Мне вас Нина Львовна дала, — сказал женский голос, немолодой, тихий. — Которой вы с внуком помогли. Я ее по церкви знаю. Меня Тамара зовут. Марек, миленький, я не знаю, к кому еще.

Он хотел сказать, что занят, что не сегодня. Но женщина уже плакала в трубку, беззвучно, только дыхание рвалось, и он записал адрес.

Тамара жила в частном секторе на краю города, в маленьком доме за покосившимся забором. Внутри было чисто, бедно и очень тихо. На стенах фотографии, много, и почти на всех один и тот же человек, мужчина, от молодого до седого. Муж, понял Марек сразу. И понял еще, что мужа больше нет, по тому, как в доме стояла тишина, особенная, какая бывает там, где недавно кого-то не стало.

— Полгода как схоронила, — сказала Тамара, поймав его взгляд. — Сорок лет вместе. Сорок лет, миленький. А теперь я утром встаю и не знаю, зачем чайник ставить, если он один.

Она усадила его, засуетилась было с чаем, Марек мягко остановил. Сел напротив.

— Расскажите, что случилось, — сказал он. — Что вы сделали.

Тамара посмотрела на свои руки.

— Соседка мне давно сказала, ещё когда Гоша болел, что есть способ попросить. Я тогда отмахнулась — грех же. А потом, как уложила его в землю, как осталась одна с этими стенами, вспомнила. И попросила. Ночью, во сне, в пустой комнате и вслух. Как дура.

— О чём вы попросили? — спросил Марек.

— Один день.

Голос у неё дрожал, но слова она держала крепко.

— Не всю жизнь. Я сама понимала, что всю жизнь нельзя. Один день. У нас с ним был такой, давно, совсем молодые были. Пошли к реке, вдвоём, без денег, без ничего — и это было так хорошо. Дорогой, как хорошо. Я его весь свой век помнила. Вот и попросила прожить это снова. Почувствовать воду на коже. Увидеть его счастливым.

— И Вам дали, — тихо сказал Марек.

— Дали. Я уснула и прожила всё заново, минуту за минутой. Как он меня к воде повёл, ещё до рассвета. Каждую секунду, дорогой, каждую. Как он мне ромашку за ухо. Как мы ноги в холодную воду опустили. Как он смеялся. Проснулась счастливой. Я так не была счастлива уже полгода.

Она замолчала. Марек ждал.

— А потом я стала замечать, что не помню другого. — Тамара говорила медленно, будто каждое слово вынимала из себя с корнем. — Свадьбу нашу не помню. Как дети родились, не помню. Как он болел, как я его выхаживала, тоже. Сорок лет, а в голове один тот день на речке. Я на фотографии смотрю, вот он старый, седой, а я не помню, когда это. Не помню, какой у него голос был в тот год. Я тот день выменяла на все остальное. Один день выторговала, а сорок лет отдала.

Марек молчал. Он такое видел в первый раз, но узнал сразу, что это. Заем повтора. Сила давала прожить заново что угодно, любой миг, любой день, по-настоящему, до последней мелочи. А забирала за это все остальное, связанное с тем же самым. Хочешь один день целиком, отдай все прочие дни. Хочешь один час живым, потеряй память обо всех других часах. Ровный обмен, по мерке Силы. Она никогда не обманывала, просто считала не по-людски.

Он взял руку Тамары, нашел точку. Она была, но странная, почти отработанная. Долг был уже почти взыскан.

— А вернуться можно? — спросила она. — Забыть тот день, а всё остальное помнить, всё-всё. Я готова забыть реку. Но нельзя разве взять вместо этого другой день? День свадьбы, например. Как дети. Или как он меня по имени называл…Жалко, что я не знала, что всё вот так обернётся. Теперь поздно.

Вот тогда Марека и придавило и он понял, чего она хочет. Нужно было сказать ей правду.

— Нет, — сказал он. — Назад нельзя. День уже прожит, вы его взяли, он ваш. — и всё, оно ушло навсегда. Сила своё уже забрала. Я могу поменять форму долга, пока он еще не взыскан. А этот почти весь выплачен. Тут менять нечего.

Тамара кивнула, будто и не ждала другого ответа. Одну слезу стёрла, вторая скатилась сама.

— Я знаю, — сказала она. — Я тебя не за этим позвала. Знала, что ты не вернёшь. Просто хотела, чтобы кто-то живой сидел рядом, пока я говорю это вслух. Одна с этим сидеть не могу — с ума сойду.

Марек остался ещё на полчаса. Ничего не поделать. Он слушал, как она пересказывает одну и ту же сцену у реки — каждый раз чуть другими словами, но одно и то же, раз за разом. Больше он ничего сделать не мог, и просто слушал.

Уходя, он не взял денег. Она совала, он не взял. Первый раз за много лет не взял.

На улице он постоял у покосившегося забора и закурил, хотя давно бросал. За сегодня уже вторую. Он думал о том, что Сила дала женщине ровно то, что та просила, ни каплей меньше. И этим ее уничтожила. Марек пятнадцать лет объяснял людям, что цена всегда есть. А сегодня впервые подумал, что иногда цена и есть то, за что платишь. Что за счастье один день Сила берет не что попало, а именно то, что делало этот день драгоценным. Он выкинул сигарету и пошел к остановке. На душе было гадко и пусто, и в таком настроении он вернулся к «Угольку» на третий день.

На третий день, ближе к семи, когда зал почти опустел, вошел человек.

Ничем не примечательный, лет тридцати пяти, в серой куртке, с лицом до того обычным, что взгляд соскальзывал с него, не находя, за что зацепиться. Марек почувствовал это сразу, как глянул в его сторону. Глаза сами хотели уйти на пятно на клеенке, на муху под потолком, на что угодно, только не на это лицо. Пришлось держать себя, как держишь голову, когда клонит в сон.

Вот оно.

Человек сел за столик к парню, что сидел один, уткнувшись в телефон. Марек не слышал слов, далеко, но видел, как парень отложил телефон. Как стал слушать, сперва из вежливости, потом всерьез, потом с каким-то новым светом в глазах, будто ему не байку травили, а приоткрывали дверь, за которой давно хотелось оказаться.

Марек ждал, пока разговор кончится. Человек в серой куртке встал первым, кивнул на прощание и пошел к выходу, шел без спешки, как тот, у кого нет причин торопиться.

Марек бросил на стол мелочь и пошел следом.

На улице уже стемнело. Дождь висел в воздухе, тот самый, вечный и никак не решающийся пойти по-настоящему. Фонари у промзоны горели через один, и между ними лежали длинные куски темноты, в которых серая куртка растворялась начисто. Марек шел шагах в двадцати, держась стены, и ловил человека глазами каждый раз, когда тот попадал под свет, а в темноте шел на звук шагов по лужам.

Человек свернул с улицы в проходной двор.

Здесь было хуже, страшнее. Ни одного целого фонаря, только слепые окна да мусорные баки вдоль стены. Марек прибавил шаг. Шаги впереди тоже стали быстрее. Значит, услышал. Значит, понял, что за ним.

Человек пошел совсем быстро, потом сорвался на бег. Марек побежал тоже. Двор был длинный, глухой, между гаражами и торцом дома, и в дальнем конце чернела арка, а за ней еще двор, и еще, промзона вся была прошита такими проходами, из которых человек, знающий их, мог уйти в десяти направлениях сразу.

Человек нырнул в арку. Марек за ним, и в арке на секунду потерял его совсем, темнота была плотная, хоть глаз выколи, только капало сверху да пахло сыростью и кошками. Марек встал, задержал дыхание и стал слушать. Слева, за углом, шаркнул ботинок по луже.

Он пошел на звук, тихо, вдоль стены, ведя рукой по мокрому кирпичу.

Двор за аркой был тупиковый. Марек это понял раньше, чем разглядел, по тому, как заметался впереди силуэт, как ткнулся в одну стену, в другую, ища выход, которого не было. Человек прижался спиной к глухой стене в углу, между баком и водосточной трубой, и замер. Дышал тяжело. Марек слышал это дыхание в темноте, рваное, загнанное.

— Не беги больше, — сказал Марек тихо, чтоб не спугнуть. — Некуда.

Человек не ответил. Марек сделал шаг, другой, и глаза уже привыкли, он различал серое пятно куртки на черной стене. Еще шаг.

— Мне только поговорить, — сказал Марек. — Я знаю, что тебя не помнят. Я тебя запомнил. Смотри, я вот на тебя смотрю и не отвожу глаз. Видишь?

И это была правда, Марек держал его взглядом, силой, как держат тяжелое, и от этого человек в углу вдруг задрожал, будто на него направили не взгляд, а фонарь в лицо после долгой темноты.

— Не надо, — выдохнул человек. — Не смотри так. Меня давно никто.

— Кто тебя послал сюда трепаться про заемы? — Марек подошел вплотную. — Кому ты рассказываешь про Силу и уходишь, не оставляя лица?

— Я не по своей воле, — сказал человек. Голос у него был тихий, стертый, как его лицо. — Я плачу. Каждый раз, как говорю, плачу тем, что меня забывают. Такая плата. Я и сам себя в зеркале уже через раз узнаю.

— За что платишь? Что ты взял?

Человек молчал. Марек протянул руку и взял его за плечо. И тут же почувствовал неладное. Рука лежала на плече, ткань под пальцами была, а хватки не было, будто он сжал воздух в перчатке, будто плечо есть, а держать нечего.

Человек поднял голову, и на секунду лицо его перестало быть обычным. Марек увидел глаза, очень усталые, куда старше тридцати пяти, и в них не было ни страха, ни злости, одна давняя, вытертая до дыр обреченность.

— Он узнает, что я говорил с тобой, — сказал человек. — Он не любит, когда со мной говорят. Отпусти. Прошу.

— Кто он? — Марек сжал плечо сильнее, насколько можно сжать то, что уходит из-под пальцев. — Назови. Одно имя.

Человек посмотрел на него в упор. И сделал странное. Перестал вырываться, обмяк, будто сдался, и Марек на долю секунды ослабил хватку, чтоб тот не сполз по стене на землю.

Этой доли хватило.

Человек исчез.

Не вырвался, не метнулся в сторону. Исчез из-под руки, разом, как гасят лампу. Только что под ладонью было живое плечо, тепло чужого тела сквозь мокрую ткань, а в следующий миг ладонь сжала пустоту, и Марек по инерции качнулся вперед, к стене, к которой прижимался человек, и уперся в мокрый холодный кирпич. В углу никого не было. Дождь капал с трубы. Пахло сыростью.

Марек стоял с раскрытой ладонью в черном тупике и медленно понимал, что случилось.

Заем присутствия можно взять не только на время. Его можно спустить весь разом, до последней капли, чтоб исчезнуть прямо из чужих рук, из хватки, будто тебя тут и не держали, будто и не было. Марек представил, чем платят за такое, и ему не захотелось это представлять. Месяц забытого лица был мелочью рядом с тем, что заберут за это. Но у человека, видно, выбора не было. Он боялся того, кого не назвал, сильнее, чем любой цены.

Марек присел на корточки там, где только что стоял человек. Пошарил руками по мокрому асфальту и в темноте нащупал клочок ткани, оторвавшийся то ли от куртки, то ли от рукава в тот миг, когда он в последний раз сжал руку. Обычная серая ткань, ничего в ней не было. Марек все равно сунул ее в карман. За пятнадцать лет он приучился не бросать того, что остается после долга.

Он выпрямился и постоял в тупике, давая себе подумать, пока не отпустило колотящееся сердце.

Три версии. Первая: человек в куртке работает на второго, сеет долги, а второй потом ходит по ним и делает свое. Вторая: человек в куртке боится как раз второго, и тогда они враги, а не заодно. Третья: это две разные беды города, которые просто идут рядом, как шли рядом нить Веры и чужой узел, и Марек по старой привычке ищет связь там, где ее нет.

Ни одна не складывалась до конца. Но одно он теперь знал точно. Есть некий он, которого боятся даже те, кто сам берет у Силы. Тот, кто не любит, когда с его людьми говорят.

Марек пошел обратно через арки и дворы. У кафе горел свет. Парень, с которым говорил человек в куртке, как раз расплачивался у кассы, собираясь домой. Марек подошел.

— Простите. Мужчина, с которым вы только что сидели. Давно его знаете?

Парень поднял глаза, и в них было честное, чистое недоумение.

— С каким мужчиной? Я один сидел.

Он не врал. Это видно сразу, по глазам, по тому, как спокойно человек держит чужой взгляд. Полчаса назад с ним сидел живой человек, что-то говорил, что-то в нем поворачивал, а теперь в памяти парня было ровно и пусто, будто там сроду ничего не лежало.

— Обознался, извините. — сказал Марек и вышел.

Затем начался дождь, по-настоящему, холодный и крупный. Марек поднял воротник своего длинного черного плаща и пошел обратно домой пешком, троллейбусов можно было и не ждать.

На столе перед ним лежали три вещи. Жетон с того ночи. Записка, написанная вторым тремя словами. Мокрый и серый клочок ткани.

Марек сел напротив них и смотрел, пытаясь найти закономерность, общий узел или что-то, что связало бы три нити счета воедино. Закономерности не было. Три ниточки лежали рядом, но не имели связи.

А перед глазами Тамара, которая осталась там одна, с историей о реке, рассказанной снова и снова теми же словами, потому что других слов не было. Марек сидел, и пришло серое утро. Впервые за эти пятнадцать лет он не мог придумать, как начать свой новый день.