Он пришел той же ночью.

Марек знал, что так и будет, и не стал ложиться. Отправил Аленку спать, велел Лизе не выходить из дальней комнаты, что бы ни услышала, и сел за стол лицом к двери. Витек хотел остаться с ним, но Марек его выгнал к остальным.

— Это не твое дело, — сказал он. — И ты тут не поможешь. Он не человек, тебя он сожрет и не заметит.

— А тебя?

— А со мной ему поговорить надо, — сказал Марек. — Пока надо.

Он сидел за столом при керосинке и ждал.

Дом стоял тихий. За окном мело — весна в этих краях любила напоследок кинуть снегу, будто передумав. Печка прогорала. Марек не подкидывал дров, сидел в остывающей комнате и слушал.

Он услышал не шаги.

Он услышал, как стало тихо.

Ветер за окном шумел, шумел — и вдруг перестал, как будто кто-то заткнул миру уши. Керосинка мигнула. И воздух в комнате переменился, стал разреженный, чужой, и Мареку сделалось трудно дышать, как в горах.

Он пришел.

Марек не видел двери открытой. Дверь была закрыта, заперта на крючок, и крючок не шевельнулся. Просто в комнате стало на одного больше, и Марек это почувствовал спиной раньше, чем понял.

— Не оборачивайся, — сказал голос.

Тот же самый. Обычный, чуть сиплый, усталый. Он шел из угла за спиной Марека, оттуда, где стоял рукомойник.

— Я тебе говорил, — сказал голос. — Ты сам придешь. А вышло, что я пришел. Ты меня позвал, Марек. Ты сегодня в переходе что-то сделал, и меня как за шкирку дернуло. Я аж бросил все.

— Я тебе напомнил, — сказал Марек.

Он сидел не оборачиваясь, глядя на огонек керосинки, и говорил так, как говорил клиентам.

— Что напомнил?

— Сейчас скажу. — Марек сложил руки на столе. — Только сядь. Разговор длинный, а ты семнадцать лет стоя.

Тишина за спиной.

А потом Марек услышал, как отодвинулся табурет — тот, что стоял у дальней стены. Игнат сел. Марек его так и не увидел, но по звуку понял, что тот сел не напротив, а сбоку, у стены, чтоб оставаться вне света.

— Ну говори, — сказал голос. — Раз позвал.

Марек помолчал, собираясь.

Он все время делал одно и то же. Приходил к человеку, у которого висел долг, и называл вещи по имени. По порядку: вот что ты взял, вот чем платишь, вот когда придут. Это была вся его работа. И сейчас надо было сделать то же самое, только с тем, кто человеком уже не был.

— Тебя зовут Игнат, — сказал Марек.

За спиной стало очень тихо.

— Игнат Лютый, — сказал Марек. — Лютый — это кличка, с юности. Ты был шпаной. Мелкой. Воровал по мелочи, один раз сидел.

— Ты откуда… — начал голос и осекся.

— Семнадцать лет назад, зимой, ты был голодный, — продолжал Марек, не оборачиваясь. — Третий день не ел. И ты пошел в переход за гаражами, потому что там ходят люди, а свету нет. И там ты встретил парня. Молодого. У него была куртка, хорошая, и мелочь в кармане на автобус.

Голос молчал.

— Ты его пырнул, — сказал Марек. — Кухонным ножом, с деревянной ручкой. Один раз, в живот. И забрал куртку.

— Перестань, — сказал голос.

— А потом ты увидел, что он не встает, — сказал Марек. — И испугался. Ты не хотел его убивать, тебе куртка была нужна. Ты сел рядом на корточки и стал говорить ему: вставай, вставай, я скорую вызову. Ты плакал. Ты правда хотел вызвать скорую.

— Перестань!

Голос сорвался, и по комнате прошел холод, и керосинка чуть не погасла, а потом выровнялась.

Марек не перестал.

— А потом ты вспомнил, что у тебя судимость, — сказал он. — И понял, что за такое сядешь надолго. И тебе стало страшно за себя. Страшнее, чем за того парня. И ты сел у стены, обхватил голову и стал просить. Не молиться. Просить. Ты повторял одно и то же, быстро, штук десять раз: пусть меня не найдут. Пусть меня никогда не найдут. Пусть никто не узнает, что это я.

В комнате повисла тишина такая плотная, что Марек слышал, как потрескивает фитиль.

— Я не помню, — сказал голос. Уже не злобно. Растерянно.

— Знаю, что не помнишь, — сказал Марек. — Ты забыл это в ту же ночь. Так бывает, я тебе объясню потом. Но это было. Ты сидел вот так, — Марек показал рукой в пустоту, — на корточках, у стены, справа от того парня. И просил, чтоб тебя не нашли.

— Откуда ты знаешь? — Голос дрожал. — Откуда ты можешь это знать, там никого не было, там был только…

И замолчал.

Марек услышал, как за спиной у него что-то изменилось. Как будто человек, сидевший расслабленно, вдруг выпрямился.

— Там был только тот парень, — сказал голос очень медленно. — Который лежал.

— Да, — сказал Марек.

— Который умирал.

— Да.

— Обернись, — сказал голос.

Марек обернулся.

Игнат сидел у стены, на табурете, в пятне, куда не доставал свет керосинки. Марек видел его плохо — темный силуэт, сгорбленный, — но видел, что тот подался вперед и смотрит на него, и в темноте влажно блестят глаза.

— Это был ты, — сказал Игнат.

— Это был я, — сказал Марек.

Долгая тишина.

— Ты умер, — сказал Игнат. — Ты не мог не умереть, я тебе полживота вспорол. Я потом газеты смотрел, я неделю смотрел, ждал, что напишут про труп в переходе. Не написали. Я думал, тебя нашли и похоронили без шумихи. Я думал, ты давно в земле.

— Меня подобрали, — сказал Марек. — В ту же ночь. Тем же, что подобрало тебя.

Игнат долго молчал в своем углу.

— Значит, мы оба, — сказал он наконец.

— Оба, — сказал Марек. — В одну ночь. В одном переходе. С разницей в две минуты.

Он повернул табурет так, чтоб сидеть к Игнату лицом, и придвинул керосинку ближе к краю стола, чтоб хоть немного света упало в угол.

И впервые разглядел его.

Это был человек. Вот что было самое страшное. Марек ждал чудовища, а в углу сидел худой немолодой мужик в старой куртке, с серым усталым лицом, каких по городу тысячи. Только глаза были не те. Глаза смотрели слишком спокойно, как смотрят очень старые люди или очень больные, которым уже все равно.

— Я тебя искал, — сказал Марек. — Всю жизнь не искал, а последние полгода искал. И только сегодня понял, почему не мог найти раньше.

— Почему?

— Потому что ты попросил, чтоб тебя не нашли, — сказал Марек. — И она выполнила. Буквально. Тебя семнадцать лет никто не может найти. Ни менты, ни родня, ни я. Ты не прячешься, Игнат. Ты стал ненаходимым. Это разные вещи.

Игнат слушал, наклонив голову.

— А то, что я жру, — сказал он. — Это тоже она?

— Нет, — сказал Марек. — Это ты сам. Слушай, я тебе объясню, я это дело пятнадцать лет разбираю.

И он стал объяснять, как объяснял всегда.

— Она тебя выловила криво, — сказал Марек. — Меня чисто, а тебя криво. Потому что я просил, чтоб меня заметили, а ты просил, чтоб тебя, наоборот, не было. И она сделала и то, и другое. Меня вытащила целым и стала на меня смотреть. А тебя — сделала так, чтоб тебя не было ни для кого. И ты повис. Ни живой, ни мертвый. Как твои жертвы потом висели, стертые.

— Я помню, что мне было плохо, — сказал Игнат тихо. — Долго. Годами. Я не помню лиц, не помню имени своего толком, я по документам не Игнат даже, я не знаю, кто я. Мне было пусто. Так пусто, что выть хотелось.

— А потом ты нашел, чем заткнуть, — сказал Марек.

— Нашел. — Игнат смотрел в пол. — Я один раз шел мимо мужика, а от него пахло. Знаешь, как хлебом из пекарни пахнет, когда голодный. Вот так от него пахло. Я подошел ближе, и мне полегчало. Первый раз за годы полегчало. Я не понимал, что делаю. Я просто стоял рядом, и мне становилось хорошо, а ему плохо. Он через неделю помер, а мне хватило на месяц.

— Он был должник, — сказал Марек. — С висящим долгом.

— Я потом сообразил, — кивнул Игнат. — Что не всякий годится. Что нужны такие, у кого внутри вот это, несделанное, неоплаченное. Их немного, но они есть везде. Я научился их чуять. — Он помолчал. — Знаешь, что самое поганое, Марек? Мне их не жалко. Совсем. Я умом понимаю, что убиваю, а внутри — как будто яблоко с земли поднял. Оно ж все равно упало. Я так думаю: они все равно должны, все равно бы отдали. Просто я забираю.

Марек слушал и думал, что вот оно, ровно то, что говорила Марта. Он не злой. Он просто уже другой. Как волк не злой.

— Игнат, — сказал Марек. — Тебе сколько было в ту ночь?

— Двадцать.

— А сколько тебе сейчас?

Игнат посмотрел на свои руки.

— Не знаю, — сказал. — По годам тридцать семь. А по мне — не знаю. Я себя стариком чувствую. Тысячу лет мне.

— Тридцать семь, — сказал Марек. — Ты моложе меня.

— Да ты что.

— На два года. Мне тридцать девять.

Игнат хмыкнул в темноте, невесело.

— А выгляжу на семьдесят.

— Выглядишь, — согласился Марек.

Они сидели друг напротив друга, двое немолодых мужиков в остывающей комнате, и керосинка коптила между ними, и за окном снова начинал шуметь ветер, и это значило, что то, что заткнуло миру уши и потихоньку отпускало.

— Ты меня взыскивать пришел, — сказал Игнат. Не спросил.

— Пришел.

— Как?

— А ты не понял еще? — Марек смотрел на него. — Я тебе только что напомнил. Ты семнадцать лет не помнил, что просил, и поэтому твой долг спал. А спящий долг не взыскивается, он висит. Ты потому и живой, Игнат. Не потому, что ты сильный. А потому, что ты забыл.

Игнат сидел очень тихо.

— А теперь я вспомнил, — сказал он.

— Теперь ты вспомнил.

— И он проснулся.

— Проснулся, — сказал Марек. — Твой долг проснулся, Игнат. Самый старый долг в этом городе. Ты взял у нее семнадцать лет назад — чтоб тебя не нашли — и не заплатил ни копейки. Ты только чужим платил. А свой счет рос все семнадцать лет, с процентами. И теперь он открыт.

— И она придет.

— Она уже идет, — сказал Марек. — Ты сам не чувствуешь разве?

Игнат медленно поднял голову.

И Марек увидел по его лицу, что тот чувствует.

— Холодно, — сказал Игнат.

— Это она.

— Мне не было холодно семнадцать лет. — Он обхватил себя руками. — Мне никак не было. А сейчас холодно. Изнутри.

Марек сидел и смотрел, как это начинается, и не чувствовал ни радости, ни торжества, ничего из того, что должен был бы чувствовать человек, который наконец достал своего врага.

Он чувствовал только усталость. И жалость, поганую, ненужную, которую он не хотел, но которая пришла сама.

— Игнат, — сказал он. — Я тебе должен сказать одну вещь. Пока время есть.

— Говори.

— Ты стал таким из-за меня, — сказал Марек.

Игнат поднял на него глаза.

— В ту ночь, — сказал Марек, — когда ты просил, чтоб тебя не нашли, — она уже уходила. Она пришла на твой голос, повисела и собралась уходить. Она бы ушла, Игнат. И, может, ничего бы и не было. Может, ты бы просто убежал, и все, и жил бы себе, вором, как жил, и она бы тебя забыла.

— И что?

— А то, что я ее остановил, — сказал Марек. — Я лежал и умирал, и я попросил, чтоб меня заметили. И она обернулась. Из-за меня обернулась. Она уже к тебе интерес потеряла, а тут я подал голос, и она задержалась. И раз уж задержалась — прибрала обоих. И тебя тоже. Если б я тогда промолчал и спокойно умер, ты был бы просто убийцей. А стал вот этим. Из-за меня.

В комнате было очень тихо.

— Ты меня, значит, — медленно сказал Игнат, — не спас тогда. Ты меня, значит, наоборот.

— Наоборот, — сказал Марек. — Я тебя, получается, сделал. Я семнадцать лет думал, что ты — тот, кто меня чуть не убил. А выходит, это я тебя убил. Только медленно. По кускам.

Игнат смотрел на него, и по его серому лицу текло, и Марек не сразу понял, что тот плачет, — так же беззвучно, как плакал двадцатилетним над лежащим Мареком.

— Вот оно как, — сказал Игнат. — Вот оно, значит, как.

Он вытер лицо рукой.

— А я тебя все эти годы, — сказал он. — Я ж тебя чуял издалека, ты для меня как маяк был. Единственный на весь город, кто, как я. Я к тебе тянулся, я думал: вот подойду, поговорю, он поймет. Он один поймет. А ты меня боялся.

— Боялся.

— Правильно боялся. — Игнат горько усмехнулся. — Я б тебя съел рано или поздно. Не удержался бы. Я всех ем.

Холод в комнате густел. Керосинка горела, но света будто стало меньше, и углы налились темнотой.

— Больно будет? — спросил Игнат.

Марек помолчал.

— Не знаю, — сказал честно. — Я такого никогда не видел. Долг в семнадцать лет, взысканный разом. Я думаю, это как… как если бы тебе вернули все, что ты задолжал, и все, что задолжали те, кого ты съел. Все сразу.

— Много народу, — сказал Игнат тихо.

— Много.

— Я не считал.

Они помолчали.

— Слушай, — сказал Игнат. — А можно я тут посижу? У тебя? Не хочу на улице. На улице холодно, а тут печка, хоть и прогорела.

У Марека перехватило в горле.

— Сиди, — сказал он.

— Ты только своих не пускай сюда, — сказал Игнат. — Девчонку особенно. Ей на это смотреть не надо.

— Не пущу.

Игнат сидел у стены, обхватив себя руками, и его начинало трясти — не от страха, а от холода, того самого, который шел изнутри и которого он не чувствовал никогда.

— Странно, — сказал он. — Я думал, я буду драться. Я сильный, Марек, ты не представляешь, какой я сильный стал. Я б тебя сложил, как котенка. А сижу вот и не дерусь.

— Почему не дерешься?

— А смысл? — Игнат посмотрел на него. — Ты ж не врешь. Я по тебе вижу, что не врешь, я это чуять научился. Ты все правильно сказал. Я должен. Давно должен. Устал я должен быть, Марек. Ты вот не знаешь, как это — семнадцать лет чувствовать, что ты неправильный. Что тебя не должно быть. Я каждый день это чувствую. Каждую минуту. Я иду по улице, и все меня не видят, и правильно не видят, потому что меня нет. Меня не должно быть.

Он закрыл глаза.

— Так что пусть берет, — сказал. — Я отдам. Все отдам. Мне и надоело уже.

Марек сидел напротив и смотрел, как человек напротив него медленно сереет, оседает, будто из него выходит воздух.

— Игнат, — сказал он.

— А?

— Прости меня, — сказал Марек. — За ту ночь. За то, что подал голос.

Игнат открыл глаза.

— Дурак ты, — сказал он почти ласково. — Ты ж помирал. Ты хотел, чтоб тебя заметили, кто ж на твоем месте не хотел бы. Ты не виноват. Мы оба не виноваты. Мы просто два дурака, которые в одну ночь в одном месте попросили, кто чего. — Он помолчал. — Ее вини. Если ее есть за что винить. Она нас сделала, не мы.

Он говорил все тише, и Марек наклонялся, чтоб слышать.

— Знаешь, чего я больше всего хочу? — сказал Игнат.

— Чего?

— Чтоб меня вспомнил кто-нибудь. — Голос стал совсем слабый. — Хоть кто. Хоть на минуту. Я был никем не помнимый. Даже мать моя не помнит, я к ней ходил, она сквозь меня смотрит. А я ведь был. Игнатка. Меня в детстве Игнаткой звали.

Марек сидел и держал в себе то, что подступало к горлу.

— Я тебя вспомню, — сказал он. — Каждый год. В эту ночь. Я запишу тебя в тетрадь, Игнат, и буду помнить, что ты был. Что ты был Игнатка, и что тебе было двадцать, и что ты плакал надо мной и хотел вызвать скорую. Я это запомню.

— Запишешь?

— Запишу.

— Только не как убийцу, — попросил Игнат. — Ты напиши, что я скорую хотел. Что я плохой был, а скорую хотел. Ладно?

— Напишу, — сказал Марек. — Слово даю.

Игнат улыбнулся — Марек увидел это в полутьме, как тот улыбнулся, — и закрыл глаза.

— Тогда ладно, — сказал он. — Тогда я согласен.

И перестал держаться.

Марек не увидел, как это произошло, потому что смотреть тут было не на что — у Игната не было нити, которую видит взрослый видящий, у него был клубок из чужих. Марек просто почувствовал, как в углу что-то сдвинулось, огромно и тихо, как будто открыли и закрыли дверь в очень большой холодный зал.

И понял, что она пришла.

Он сидел, не оборачиваясь к углу, потому что Игнат просил не смотреть, а Марек решил уважить последнюю просьбу человека, которого сам же и сделал.

Холод стоял в комнате минуту. Может, две.

Марек сидел и слушал, и в какой-то момент ему показалось — только показалось, он потом не был уверен, — что в этом холоде мелькнуло что-то легкое. Как будто с человека сняли очень тяжелый мешок, который он таскал так долго, что забыл, каково без него.

Потом холод ушел.

Ветер за окном зашумел в полную силу, снег ударил в стекло. Керосинка выровнялась, разгорелась ярче. Печка, прогоревшая, вдруг дохнула последним теплом.

Марек обернулся.

В углу на табурете никого не было.

Ни тела, ни следа, ничего. Только табурет стоял чуть отодвинутый от стены, да на сиденье лежало что-то серое.

Марек подошел и взял.

Это был лоскут. Старый серый лоскут ткани, обтрепанный по краю.

Марек его узнал. Это был кусок той самой куртки. Куртки, которую двадцатилетний Игнат снял с умирающего Марека семнадцать лет назад в переходе за гаражами. Той, из-за которой все и случилось.

Он держал его на ладони и не знал, откуда тот взялся и что это значит. Может, ничего не значит. Может, все, что осталось от человека, у которого забрали все, — это кусок чужой куртки, которую он украл в ту ночь, когда его сделали.

Марек стоял посреди комнаты с лоскутом в руке.

Из дальней комнаты вышла Аленка — босиком, в одной рубашке, с всклокоченными волосами.

— Дядь Марек, — сказала она. — Ушел холод. Что было?

Марек посмотрел на нее.

— Все, — сказал он. — Кончилось.

— Он умер?

— Он расплатился. — Марек сжал лоскут в кулаке. — Иди спать, Аленка. Все хорошо. Правда хорошо, я не вру, посмотри на нитку.

Девочка посмотрела.

— Не врешь, — сказала удивленно. — У тебя нитка спокойная. Первый раз спокойная за все время.

Она подошла и обняла его за пояс, сонно, и Марек стоял, обняв ребенка одной рукой, а в другой держа серый лоскут, и смотрел на пустой табурет в углу.

— Дядь Марек, — сказала Аленка в его рубашку. — А ты чего плачешь? Ты ж говорил, все хорошо.

— Все хорошо, — сказал Марек. — Просто человека жалко.

— Какого человека?

— Был один, — сказал Марек. — Игнатка. Плохой был человек. А скорую хотел вызвать.

Он отвел девочку спать, а сам сел за стол, достал тетрадь и при керосинке, пока не рассвело, записал все, как обещал.

Что был человек по имени Игнат. Что ему было двадцать лет, и он был голодный, и он сделал страшное. И что он плакал и хотел вызвать скорую, но испугался.

И что он расплатился, весь, до копейки, через семнадцать лет.

Марек писал, и за окном светало, и это была последняя запись в его тетради, где все истории до сих пор кончались словами «помочь не смог».

Эта кончалась иначе.

Эта кончалась словом «отпустил».