Домой они добрались на третьи сутки, потому что автобус из Каменки уходил раз в день и они его в тот вечер не догнали. Ночевали на вокзальной лавке, и там первый спал сидя, свесив голову, и Марек всю ночь трогал ему руку, проверяя, теплая ли.

В доме старика уложили, и он не встал ни на другой день, ни на третий.

Лежал на лавке у печки, смотрел в потолок и ел через силу, по три ложки. к Лиза варила ему бульон, а он говорил спасибо и не доедал.

Аленка сидела рядом на полу и рассказывала ему все, что в голову придет: как Витек чуть не отрубил себе палец, как соседский кот приходил к сараю. Старик слушал и иногда усмехался.

На четвертый день он позвал Марека.

— Сядь, — сказал. — И слушай, не перебивай. У меня дыхания на один разговор.

Марек сел на табурет.

— Мне недели две, — сказал первый. — Может, три. Я себя чувствую, не спорь.

— Первый…

— Не перебивай. — Старик перевел дух. — Я это не к жалости говорю. Я к делу. Мне надо, чтоб ты меня отвез на Кузнечную.

Марек не сразу понял.

— Зачем?

— Двенадцать человек, — сказал первый. — Я их девять лет искал. А теперь у меня есть девочка, которая видит дырки.

В доме стало тихо. Лиза перестала стучать ножом на кухне.

— Ты не сможешь, — сказал Марек. — Ты еле дышишь. Ты помнишь, что было, когда я Витька вытаскивал? Я триста человек отдал, и меня после этого два дня наизнанку выворачивало. А у тебя что осталось?

— У меня осталось ровно на одного, — сказал первый спокойно.

— На одного.

— На одного. — Старик повернул голову. — Двенадцать я не подниму, тут и говорить нечего. Я подниму одного и на этом кончусь. Так вот я хочу кончиться так, а не тут, на лавке, под бульоном.

Марек долго молчал.

— Я тебя не повезу, — сказал он.

— Повезешь.

— Нет.

— Марек. — Первый прикрыл глаза. — Ты меня послушай внимательно, потому что я тебе сейчас скажу главное, а второй раз мне это выговаривать будет трудно.

Он полежал, собираясь.

— Когда я заплачу за человека, — сказал, — на мне повиснет долг, который я не закрою. Мне нечем. Я буду ходячий открытый счет, свежий, на видящем. Ты понимаешь, что это значит?

Марек понял. И у него похолодели руки.

— Он придет, — сказал он.

— Он придет, — согласился первый. — Причем сразу, в тот же час, потому что такого он в жизни не пробовал. Мы с тобой для него лакомство, а видящий с открытым долгом — это уже не лакомство, это праздник.

— И ты хочешь его выманить.

— Я хочу, чтоб ты его увидел, — сказал первый. — Не голос из коридора. Его. Как он работает, как жрет, чем берет. Тебе с ним воевать, а ты его в глаза не видел ни разу. Так вот я тебе его покажу.

Марек сидел, сжав кулаки на коленях.

— А ты?

— А я, может, его с собой утащу, — сказал старик и усмехнулся. — Я нить умею держать. Я двенадцать пуль остановил тогда, помнишь? Может, и его подержу.

— Не подержишь.

— Может, и нет, — легко согласился первый. — Тогда просто поглядишь. Тоже польза.

Ехали на другой день, вечером.

Витек остался с Лизой — Марек велел ему сидеть дома и не выходить, и парень не спорил, только смотрел испуганно.

А Аленку взяли, потому что без нее все было бессмысленно.

— Она в машине будет сидеть, — сказал Марек первому. — Покажет, где, и в машину.

— Как скажешь.

Кузнечная лежала за товарной станцией: улица, которая улицей была раньше, а теперь — полтора километра складов, битого бетона и заборов с проломами. Фонарей тут не водилось. Пахло креозотом от шпал.

Машину поставили у въезда. Марек вывел старика, тот встал, держась за дверь, и постоял, привыкая.

— Здесь? — спросил Марек.

— Тут. — Первый показал палкой. — Вон, у третьего склада, где кран. Там они меня в кольцо и взяли.

Аленка вылезла из машины, встала между ними, взялась за руку Марека и посмотрела в темноту.

И сразу сказала:

— Ой.

— Что?

— Их много. — Голос у нее был удивленный, не испуганный. — Дядь Марек, тут этих дырок много. Двенадцать. Нет, одиннадцать. Двенадцатая какая-то не такая, она размытая.

Первый закрыл глаза.

— Живы, — сказал он. — Девять лет тут.

— Они прямо тут? — Марек всматривался в темноту и видел только бетон и остов крана.

— Тут. — Девочка вертела головой. — Они в том доме, где стены без крыши. Сидят кучей. Дядь Марек, они на нас смотрят.

Пошли к складу.

Марек шел первым, за ним, тяжело переваливаясь, старик, и Аленка держалась за куртку Марека и шептала: левее, тут ямка, тут стекло.

Внутри склада не было крыши, только стены и небо в проломе. На бетонном полу лежал мусор, кострище, старые тряпки. И еще стояли вещи, аккуратно расставленные: пять или шесть ведер, чайник, какие-то ящики вместо стола, лежанки из паллет с натасканным тряпьем.

Обжитое место. Тут жили годами.

— Они вокруг нас, — сказала Аленка тихо. — Дядь Марек, они встали и вокруг нас стоят.

Первый вышел на середину и остановился.

— Я знаю, что вы меня не видите и не слышите, — сказал он в пустоту. Громко, насколько мог. — Я вас тоже не вижу. Я вас стер девять лет назад. Меня звать никак, имени у меня нет, но вы меня, наверно, помните, я тот, за кем вас Ремез послал.

Тишина в разбитом складе.

— Они шумят, — сказала Аленка. — Дядь Марек, они очень шумят. Они кричат все сразу.

— Что кричат?

— Не разберу. — Девочка сморщилась. — Много сразу. Злые.

— Скажи им, — велел первый, — что я пришел заплатить.

Аленка повторила, звонко, в пустоту.

И потом сказала:

— Замолчали.

Дальше говорили через ребенка, и это был самый странный разговор в жизни Марека.

Аленка стояла посреди склада, слушала того, кого не было, и переводила. Она путалась, повторяла, иногда говорила «я не так поняла» и переспрашивала. Ей было двенадцать лет, и она переводила слова двенадцати мертвых-живых мужиков, из которых половина ругалась матом, и она эти слова тоже честно повторяла, а Марек не одергивал, потому что было не до того.

Смысл выходил такой.

Их было двенадцать. Первые месяцы они пробовали жить, кто как мог: ходили домой, стояли рядом с женами, спали в собственных постелях, ели с собственных столов. Двое сошли с ума. Один ушел и не вернулся, про него говорили, что он лег на рельсы, только рельсы его не взяли — поезд прошел, а он остался стоять.

Потом они сбились сюда, на Кузнечную, потому что тут их и сделали, и потому что тут никто не ходит.

— Они говорят, у них тут порядок, — переводила Аленка. — Они говорят, они дежурят по очереди, чтоб кто-нибудь всегда был у входа. Они говорят, что четверо уже плохие. Ой. Дядь Марек, они говорят, что четверо начали растворяться и один уже почти совсем.

— Это который размытый? — сказал Марек.

— Ага. Они говорят, что он два года не разговаривает и не узнает никого.

Первый стоял и слушал, опустив голову.

— Скажи им, — сказал он наконец, — что я могу вытащить одного. Одного из двенадцати. Больше не могу, у меня нет.

Девочка сказала.

И потом долго молчала, слушая.

— Ну? — не выдержал Марек.

— Они не удивились, — сказала Аленка растерянно. — Дядь Марек, они говорят, что у них есть список.

— Какой список?

— Ну кого первым. — Она вслушивалась. — Они говорят, они его девять лет назад составили. Сразу, в первый год. На случай, если кто-нибудь придет и сможет вытащить одного. Они говорят, чтоб потом не драться.

Марек стоял в разбитом складе и чувствовал, как у него по спине идет холод.

Девять лет. Двенадцать человек, которых нет, составили очередь на случай чуда. И жили с этой очередью девять лет, и не подрались.

— Кто первый в списке? — спросил он.

Аленка послушала.

— Дядя Гена, — сказала. — Геннадий, они говорят. Ему было двадцать четыре, а теперь тридцать три. Он говорит, что не пойдет.

— Почему?

— Он говорит, пусть Николая, у него мать живая. — Девочка вслушивалась и морщилась. — А Николай говорит, у меня мать восемьдесят два года и она меня все равно не помнит, а у тебя дочка. Дядь Марек, они спорят.

— Из-за чего?

— Из-за дочки. У дяди Гены дочка. Ей было три года, а теперь двенадцать. — Аленка вдруг замолчала. Потом сказала тихо: — Как мне.

Марек посмотрел на первого.

Старик стоял, опершись на палку, и по лицу его ничего нельзя было прочесть.

— Долго они спорить будут? — спросил Марек.

— Уже все, — сказала Аленка. — Они решили. Дядю Гену.

— Он согласен?

— Он плачет, — сказала девочка. — Дядь Марек, он говорит, что девять лет к дочке каждый день ходил. Он говорит, он у школы стоял, а она мимо шла. Он говорит…

Она замолчала и вдруг заплакала сама.

— Ну-ну, — сказал Марек, притянув ее к себе. — Тише.

— Он говорит, она в прошлом году спрашивала маму, был ли у нее папа, — выговорила Аленка в его куртку. — А мама сказала, что не было. Что она ее одна родила.

Первый шагнул вперед.

— Хватит, — сказал он резко. — Марек, забирай ребенка к выходу. Спроси только, где он стоит.

— Прямо перед вами, — сказала Аленка, шмыгая. — Шаг вперед и рука.

Старик протянул здоровую руку в пустоту.

Постоял так.

— Ну, здравствуй, Геннадий, — сказал он. — Я тебя, парень, девять лет искал, чтоб вот это сделать. Не серчай на меня, если сможешь. Хотя серчай, ты в своем праве.

Марек отвел Аленку к пролому в стене и там встал, держа ее за плечи. Она не рвалась, только смотрела туда, в темноту, и он чувствовал, как она вся напряглась.

Первый сел на бетон. Просто опустился, потому что стоять больше не мог, и остался сидеть, вытянув руку вперед.

Марек знал, что тот делает.

Он выкладывал перед Силой все, что у него осталось. Не память о себе — ее у старика забрали давно, его и так никто не помнил. Не лицо — лица тоже не было. Оставались годы, оставалось то, что еще держало в нем человека, оставалось само его присутствие в мире.

И он это отдал, целиком, не торгуясь.

Марек увидел, как это пошло.

Он не видел Геннадия. Он видел старика — как тот вдруг обмяк, будто из него вынули палку, как голова свесилась на грудь, как рука дрогнула и упала.

А потом Аленка ахнула.

— Растет! — сказала она. — Дядь Марек, у него ниточка растет! Он есть, он появляется!

И тут Марек увидел.

Из темноты, в двух шагах от сидящего старика, проступил человек.

Худой мужик в грязной куртке, заросший, с длинными нестриженными волосами, с лицом землистым, как у шахтера. Он стоял на коленях и держал первого за плечи, и Марек услышал его голос — обычный человеческий голос, севший, хриплый.

— Дед, — говорил он. — Дед, ты меня слышишь? Дед!

Первый поднял голову.

— Слышу, — сказал он. — Ты живой?

— Живой. — Мужик тряс его. — Дед, ты чего сел, вставай, тебе плохо?

— Мне нормально, — сказал первый. — Ты иди. Уходи с этой улицы, слышишь? Прямо сейчас, бегом, и не оборачивайся.

— Куда?

— Куда угодно, только бегом.

И вот тут Марек почувствовал.

Воздух в разбитом складе изменился. Не сквозняк, не холод — из него ушло что-то, и стало разреженно, как высоко в горах.

Аленка дернулась под его руками и вцепилась в него обеими руками так, что стало больно.

— Он идет, — сказала она.

Марек рванулся вперед, к старику.

— Стой! — крикнул первый. Голос у него внезапно окреп. — Марек! Стой где стоишь! Ребенка держи!

— Он идет!

— Я знаю, что идет, я его и позвал! — Старик вцепился в палку и стал подниматься, кряхтя, упираясь. — Уводи девку! Гена, беги!

Мужик, ошалевший, вскочил и побежал — не понимая, куда и от чего, просто побежал вдоль стены к пролому, мимо Марека, и Марек увидел его глаза, дикие, ничего не соображающие.

Аленка закричала.

— Он в дверях! Дядь Марек, он в дверях стоит!

Марек развернулся к воротам склада.

Ворота были пустые. Черный проем, за ним чуть светлее — небо над станцией.

И там ничего не было. Совсем ничего. Марек смотрел изо всех сил, заставлял глаза, как заставлял их зимой, глядя на Витька, — и не видел ровным счетом ничего, кроме бетона и темноты.

— Опиши! — крикнул он девочке. — Аленка, говори, что видишь!

— Он высокий! — Девочка кричала, вцепившись в него. — Дядь Марек, он не как человек, у него ниточек много намотано, они как… как тряпки на нем висят! Их сто! И у него дыра в середине, она открывается!

— Где он?

— Идет! Он к деду идет, он медленно идет!

Первый стоял посреди склада, оперевшись на палку, маленький, сгорбленный, и смотрел в сторону ворот, куда смотрела Аленка.

— Ну здравствуй, Игнат, — сказал он.

Тишина.

А потом Марек услышал голос — тот же, что в коридоре у Ольги, обычный, чуть сипловатый, ни капли не злой:

— Ты меня знаешь.

— Знаю. — Первый переставил палку. — Мне про тебя баба одна рассказала. Из деревни. Ты у нее в доме ночь стоял, помнишь?

— Не помню, — сказал голос спокойно.

— Ну и правильно. Ей так лучше.

— Ты пахнешь, — сказал голос. — Ты открытый. Ты только что взял и не отдал. Я такого лет двадцать не встречал.

— Ну так подходи, — сказал первый.

И Марек, стоя у пролома с ребенком, понял, что старик его обманул.

Он не собирался ничего показывать. То есть собирался, но не за этим. Он всю дорогу знал, что не удержит, и ехал сюда не воевать, а расплатиться — за двенадцать человек, за девять лет их жизни в разбитом складе, за то, что тогда, испугавшись, стер их одним движением.

Он ехал умирать, а Марека взял, чтоб было кому увезти ребенка и Геннадия.

— Первый! — заорал Марек. — Не смей! Уходи оттуда!

— Уводи девку, дурак! — крикнул старик, не оборачиваясь.

И Марек увидел, как тот вытянул вперед сухую скрюченную руку.

— Он хватает! — завизжала Аленка. — Дядь Марек, дед его схватил! Он его за ниточку держит!

Дальше все шло секунд двадцать, и Марек эти двадцать секунд запомнил на всю жизнь, хотя не видел почти ничего.

Он видел старика, стоящего посреди пустого склада с вытянутой рукой, и тот держался, упираясь, как держится человек, тянущий на себя лодку против течения. Палка выпала. Первый качнулся, но не упал. Из носа у него пошла кровь, черная в темноте, потекла по подбородку.

— Держит! — кричала Аленка. — Дядь Марек, дед держит, он его тянет к себе!

— И что тот?

— А тот ест!

Марек рванулся вперед.

Он успел сделать четыре шага, не больше. Потом его повело.

Это было похоже на то, как если бы кто-то вынул из воздуха воздух. Марек шел, и на каждом шаге ему становилось хуже, ноги отказывали, в голове звенело, и он вдруг понял, что если сделает еще пять шагов, то до старика не дойдет никогда.

И еще он понял, что позади него стоит девочка.

Марек развернулся, схватил Аленку под мышки, поднял и понес прочь, к пролому, а она колотила его по спине и кричала.

— Отпусти! Дядь Марек, отпусти, ему надо помочь! Я могу! Я могу помочь, отпусти!

— Нельзя тебе!

— Я подкручу! Я один раз уже подкручивала, я помню как! Отпусти!

— Нельзя! — Марек тащил ее, спотыкаясь на битом бетоне. — Аленка, нельзя! Ты возьмешь и упадешь, и он тебя съест лежачую! Слышишь?!

Она обмякла и заплакала в голос, обхватив его за шею.

Он вынес ее за стену, посадил на землю, повернулся к пролому.

И увидел, как первый упал.

Просто упал, разом, как падает пустая одежда с гвоздя. Осел на бетон и остался лежать.

Марек кинулся туда.

Он бежал, ожидая, что его снова поведет, что воздух опять начнет вынимать сам себя, и был готов идти сквозь это на четвереньках, если понадобится.

Но ничего не было.

Пусто, обыкновенно, свежий ночной воздух с креозотом. Тот, кто тут был, ушел.

Он был сыт.

Марек упал на колени рядом со стариком и перевернул его.

Первый был еще жив. Совсем еще жив, но лицо у него сделалось незнакомым — оно опало, будто из головы вынули каркас, и Марек в первую секунду решил, что перевернул не того человека.

— Первый. Слышишь меня?

Старик открыл глаза. Взгляд не сразу нашел лицо.

— Не удержал, — сказал он. Шепотом. — Прости.

— Молчи. Я тебя вынесу.

— Не надо. — Уголок губ дрогнул. — Слушай. Быстро.

Марек наклонился ниже.

— Я его держал, — сказал первый. — Секунды три. И я в него влез, понимаешь? Как в нить. И там… Марек, там ничего нет. Он пустой. Внутри пустой, как ведро.

— Не понимаю.

— Он не помнит, — сказал старик.

Он замолчал, набирая воздух, и это отняло у него много времени.

— Он не помнит, что просил, — выговорил наконец. — В переходе. В ту ночь. Он не знает, за что платит, и не знает, что взял. Он забыл, как ты забыл. Только ты ходишь и ищешь, а он забыл и жрет.

Марек держал его голову.

— И что мне с этим делать?

— Так ты ж коллектор, — сказал первый.

И усмехнулся. Криво, одной стороной лица.

— Напомни ему, — сказал он. — Он должник, Марек. Самый старый должник в этом городе. Напомни ему, что он…

Тут он остановился.

Не потому, что умер — Марек чувствовал, что тот еще дышит. Он остановился, будто искал слово и не нашел, и лицо у него стало растерянное, как у человека, забывшего, зачем встал.

— Что он? — сказал Марек. — Первый! Что напомнить?!

Старик смотрел мимо него, в небо в проломе крыши.

— Носки, — сказал он.

— Что?

— Носки скажи ей, — сказал первый совершенно ясно. — Что я носил.

И умер.

Аленка подошла через минуту.

Марек не заметил, как она подошла. Он сидел на бетоне, держал голову старика на коленях и смотрел в стену.

Девочка встала рядом и долго молчала.

— Он умер, — сказала.

— Умер.

— Я видела, как ниточка порвалась. — Она села на бетон рядом. — Второй раз в жизни вижу.

Марек молчал.

— Дядь Марек, — сказала Аленка. — Он что-нибудь сказал?

Марек посмотрел на нее.

Он мог рассказать ей про то, что Игнат ничего не помнит. Про то, что тот пустой внутри, как ведро. Про то, что старик просил напомнить ему что-то и не успел договорить.

— Сказал, — ответил Марек. — Он просил тебе передать, что носил твои носки. Все время носил.

Аленка сидела на холодном бетоне и молчала.

Потом заплакала, тихо, безнадежно, как плачут дети, которые уже знают, что от их слез ничего не меняется, и все равно не могут остановиться.

Марек сидел рядом с ней над телом человека, у которого не было ни имени, ни лица, ни памяти о себе ни в одной живой голове.

Кроме двух.

А потом за стеной послышались шаги, и в пролом заглянул Геннадий — мужик, который девять лет был никем, а полчаса назад стал человеком. Он не убежал. Он стоял в проломе, мял в руках кепку, и по грязным щекам у него текло.

— Он что, помер? — спросил.

— Помер.

— Из-за меня?

Марек посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Не из-за тебя. Он за тебя заплатил, а помер из-за другого. Ты иди, парень. У тебя дочка в двенадцать лет думает, что папы никогда не было. Иди и объясни ей, что был.

Геннадий постоял.

— А как звали-то его? — спросил. — Я на похороны хочу прийти.

И тут Марек понял, что не знает.

Он знал этого человека полгода. Тот спас его на складе, ценой руки и двадцати лет жизни. Тот приходил к нему по ночам с записками семнадцать лет.

И имени у него не было. Не забылось — его не было, Сила забрала его девять лет назад вместе с лицом.

— Он говорил, что его звать никак, — сказал Марек.

— Так на кресте-то чего писать?

Марек посидел, глядя на мертвое, опавшее лицо старика.

— Напишем «первый», — сказал он.