Три дня они ждали, что придут.

Марек перетащил кровати в дальнюю комнату, подпер входную дверь коромыслом, а под койкой у себя положил топор, хотя понимал, что толку с топора против двенадцати стволов никакого. Первый сидел у окна и смотрел на дорогу. Лиза не отпускала от себя девочку. Спали по очереди.

Никто не пришел.

Ожидание оказалось хуже всего, что Марек мог придумать. Первые сутки они были собранные, злые, готовые. На вторые начали делать глупости: Лиза дважды роняла посуду от стука ветки в стекло, Марек в темноте чуть не рубанул топором по деду Пахому, который приперся спросить соли. На третьи стало тихо и тошно, как бывает в больнице, когда ждут анализы.

Аленка эти дни почти не разговаривала. Сидела в углу с одеялом, смотрела в стену и слушала. Один раз сказала: «У всех у вас ниточки натянулись, как струны, аж звенят», — и Лиза после этого ушла в сени и там долго стояла.

На четвертый день Лиза сорвалась.

— Может, они вообще не за нами? — сказала она за завтраком, гремя кружками. — Может, мужик тот шел мимо, встал покурить и пошел себе?

— Час стоял, — сказала Аленка.

— Да мало ли! Может, он на девок в бинокль смотрел!

— Тут нет девок, — сказал первый, не оборачиваясь от окна. — Тут вообще никого нет, кроме нас и деда Пахома, а деду Пахому восемьдесят два.

Лиза со стуком поставила чайник и вышла.

Марек догнал ее на крыльце. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на поле.

— Я так не могу, — сказала, не поворачиваясь. — Я лучше пусть придут. Правда. Пусть придут, и все кончится. А так я каждый скрип слышу.

— Знаю, — сказал Марек.

— Ничего вы не знаете. — Лиза резко обернулась. — У вас работа такая — ждать. Вы всегда чего то ждете, вы привыкли. А я не привыкла! У меня Славку убили, я в чужом доме сплю, я хожу до сортира с топором! Мне двадцать лет!

Она заплакала.

Марек стоял рядом и молчал, потому что утешать не умел. И тут понял, что впервые за все время может сказать ей что-то честное, и, может, оно и будет утешением.

— Хочешь, я тебя увезу? — сказал он. — По-настоящему. Не к родне. Далеко, в другую область, с деньгами. Придумаем имя, снимем угол. Ты выйдешь из этого.

Лиза вытерла лицо.

— А вы?

— А я останусь.

— С девочкой.

— С девочкой.

Лиза долго смотрела на него.

— Дурак вы, — сказала наконец. — Я ж тогда всю жизнь буду думать, что вас там сожрали, а я в другой области сижу.

И ушла в дом, хлопнув дверью.

Машина приехала в пятом часу, когда начинало темнеть.

Первый увидел первым.

— Едут, — сказал он спокойно, будто про почтальона. — Одна. Черная.

Марек взял топор. Лиза схватила Аленку и утащила в дальнюю комнату, и оттуда донеслось, как задвигают шкаф.

Машина остановилась у калитки. Из нее вышел человек и остался стоять у капота, не подходя. Один. Больше в машине никого не было — Марек видел через лобовое.

— Ну надо же, — сказал первый, глянув в окно. — Сам.

Марек посмотрел.

У калитки, в темном пальто, по колено в снегу, стоял Аркадий Ремез.

Он стоял и не шел. Просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дом.

Марек вышел на крыльцо с топором в руке.

— Я один, — сказал Ремез громко. — Без людей. Без оружия. Хотите — обыщите.

— Зачем приехал?

— Поговорить. — Ремез помолчал. — Марек, я час буду тут стоять, если надо. Мне некуда торопиться. Но лучше в дом, потому что холодно и я не мальчик.

Марек стоял и смотрел на человека, который убил Славу и Гриню, который держал Тихого двенадцать лет на дочери, который его самого связанным возил на склад.

И видел, что с этим человеком что-то не так.

Ремез похудел. Пальто висело. И стоял он не как раньше — раньше он стоял, как стоит хозяин, а сейчас как стоит человек в чужом подъезде, которому надо позвонить в дверь.

— Заходи, — сказал Марек.

Топор он положил у порога, но так, чтоб дотянуться.

Ремез вошел, огляделся, снял шапку. Сел, куда указали, на табурет у стола. Первый остался на лавке у печки, и Ремез на него глянул, и в глазах у него мелькнуло, и он отвел взгляд.

Молчали.

— Ну? — сказал Марек.

Ремез положил руки на стол. Руки были старые, в пятнах.

— У меня за две недели умерло девять человек, — сказал он.

Марек молчал.

— Девять, — повторил Ремез. — Из моих. Не бандиты, не с улицы, — люди, что при мне десять, пятнадцать лет. Бухгалтер мой, Семен Аркадьевич. Водитель. Женщина, что за домом смотрела. Все одинаково: сохнут за неделю и умирают. Врачи разводят руками.

— Все — должники, — сказал Марек.

Ремез поднял на него глаза.

— Все, — согласился. — Все брали. И ни с кого не взыскивалось, потому что… — Он запнулся.

— Потому что ты отводил, — договорил Марек. — Через Тихого. На чужих, на стариков, на кого попало. Твои люди брали и не платили, а платил город.

— Да, — сказал Ремез просто.

Такого Марек не ждал. Он ждал вранья, кручения, объяснений.

— И вот теперь Тихого нет, — продолжал Ремез. — Отводить некому. И все эти долги, что копились у моих людей годами, висят открытые. Голые. Как мясо на солнце.

— И на запах пришел зверь, — сказал первый от печки.

Ремез повернулся к нему.

— Пришел, — сказал. — И жрет. Одного за другим. По моим идет, как по списку, от того, у кого долг постарше. И я не могу его найти, не могу от него закрыться, не могу с ним договориться, потому что я его не вижу, я не такой, как вы. Я слепой.

Он замолчал. В тишине было слышно, как в дальней комнате скребется шкаф — Лиза, видно, отодвигала его, чтоб подслушивать.

— Расскажи, как это выглядит, — сказал Марек. — Подробно. Как они умирают.

Ремез потер лоб.

— Сначала человек делается тихим, — сказал. — Вот был человек как человек, орал, ругался, водку жрал, а стал тихий. Ходит, работает, а как будто вполсилы. Потом начинает есть плохо. Потом худеть. Потом ложится.

— Сколько от начала до конца?

— По-разному. Семену Аркадьевичу неделю дали, а шофер мой две с половиной тянул, здоровый был. — Ремез поднял глаза. — И вот что, Марек. Я к каждому подходил и смотрел. Своими глазами, я ж не вижу того, что вы. И знаешь, что у них у всех было общее?

— Что?

— Они не боялись, — сказал Ремез. — Ни один. Лежат и помирают, и спокойные. Я Семену говорю: Сеня, ты чего, к врачу давай. А он мне: Аркадий Иванович, да не надо, мне и так хорошо. И улыбается.

Марек с первым переглянулись.

— Оно их не просто ест, — сказал старик от печки. — Оно их сперва укачивает. Чтоб не дергались.

— Как? — не понял Ремез.

— Как ты своих людей укачивал, — сказал первый. — Дал денег, и человек уже не думает, откуда они. Тут то же самое, только вместо денег покой. Лежи, тебе хорошо, ни о чем не думай.

Ремез сглотнул.

— Мне нужен видящий, — сказал он.

— Ты уже это говорил, — сказал Марек. — На складе. Помнишь, чем кончилось?

Ремез поморщился, как от зубной боли.

— Я не то говорю. — Он потер лоб. — Я не нанимать пришел, Марек. Я пришел просить.

Вот тут Марек сел.

Сел напротив, на второй табурет, и стал смотреть на этого человека внимательно, как смотрел на клиентов пятнадцать лет.

— Просить, — повторил он.

— Просить. — Ремез сцепил руки. — Я знаю, как это звучит. Я вас всех тут не тронул бы пальцем, если б вы мне сейчас помогли. Клянусь чем хотите. Я деньги дам. Все дам, у меня много. Заберете дом мой в городе, счета заберете, мне не жалко, я на счет посмотреть не могу теперь спокойно, я вижу, что за них платят чужие люди.

— Ты только сейчас это увидел? — тихо спросил первый. — Двадцать лет не видел, а как за тобой самим пришли, так и увидел?

Ремез не ответил.

— Что ты хочешь от меня конкретно? — сказал Марек.

— Чтоб ты его нашел, — сказал Ремез. — И убрал. Или отвадил. Или что вы там умеете. У меня осталось человек тридцать при мне, и они мрут по одному, а я сижу и жду своей очереди. — Он поднял голову, и Марек увидел то, чего никогда не думал увидеть в этом лице. — Марек. Я не хочу так помирать. Я много чего заслужил, я не спорю. Но так — не хочу. Высохнуть за неделю, как вобла.

Долго молчали.

Печка потрескивала. За окном совсем стемнело.

— Нет, — сказал Марек.

Ремез сидел неподвижно.

— Я заплачу…

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чем?

Марек встал, подошел к окну, посмотрел в темноту.

— Я тебе объясню, — сказал он. — Не для того, чтоб ты понял, а для того, чтоб потом не приезжал больше. Я тебе не могу помочь по трем причинам.

Он повернулся.

— Первая. Я не знаю, как его убрать. Мы с первым ходили в промзону, к нему близко. Мы оттуда еле ушли. Оно нас звало, и мы бежали, как зайцы. Я не знаю, что с ним делать, понимаешь? Я такого не встречал никогда.

— Вторая?

— Вторая. — Марек помолчал. — Даже если б я знал, я не пошел бы спасать тридцать твоих людей. Потому что за этими тридцатью стоит триста чужих, которые за них заплатили. Старики, которых ты выдоил. Дети. Ты пришел ко мне и просишь спасти тех, кто жрал чужое двадцать лет, от того, кто теперь жрет их. Это, Ремез, не беда. Это счет.

Ремез сидел прямо, слушал.

— Третья, — сказал Марек. — Слава и Гриня.

Тут Ремез опустил глаза.

— Ты приказал, — сказал Марек. — Тихой сделал, но приказал ты. Ты велел ему тянуть медленно, чтоб я посмотрел. Ты стоял и смотрел, как двое пацанов, которым по двадцать лет, дохнут на бетоне. И потом подкинул им шприцы, чтоб их матери на кладбище ходили с клеймом. — Голос у Марека не поднялся ни на ноту, и от этого было хуже. — Так вот, Ремез. Я тебе не помогу. И не потому, что я тебе мщу. Я тебе не мщу, мне на тебя плевать. Я тебе не помогу, потому что не хочу.

Ремез долго молчал.

— Ясно, — сказал наконец.

Поднялся. Взял шапку. Постоял, будто вспоминая, зачем пришел.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я ведь Тихого не убивал никогда. Двенадцать лет держал, а не убивал. Даже пальцем не тронул ни разу. Я, Марек, за всю жизнь своими руками ни одного человека не убил. Ни одного. Всегда кто-то другой.

— Это тебя не оправдывает.

— А я и не оправдываюсь. — Ремез надел шапку. — Я просто думаю: вот оно теперь идет за мной, и ему тоже, наверное, все равно. Оно не злое. Оно голодное. Как я был.

Пошел к двери. У порога остановился.

— Дочку Тихого вы забрали, — сказал, не оборачиваясь. — Я знаю, что она у вас. И знаю, что она видит.

Марек напрягся и потянулся к топору.

— Не дергайся, — сказал Ремез устало. — Я не за ней. Раньше — да, приехал бы и забрал. А теперь… — Он усмехнулся криво. — Теперь я на нее посмотрю, а она на меня посмотрит и скажет, сколько мне осталось. Я такого не хочу знать.

И вышел.

Машина завелась, развернулась и уползла в темноту. Красные огни долго мотались по кочкам, потом пропали за поворотом.

Марек стоял на крыльце и смотрел им вслед.

— Зря ты его отпустил, — сказал первый сзади. — Он тебе этого не простит.

— А что мне было делать, топором его?

— Не знаю. — Старик поежился. — Только я тебе так скажу. Мы сейчас видели живого человека, который уже мертвый. Его сожрут, Марек. Через неделю, через две. И знаешь, что будет самое поганое?

— Что?

— Что тебе будет его жалко, — сказал первый. — Не сейчас. Потом. Когда узнаешь.

В доме отодвинули шкаф. Лиза вышла на крыльцо, встала рядом, глядя туда, где пропали красные огни.

— Я все слышала, — сказала она.

— Знаю.

— Вы правильно ему отказали. — Она сказала это твердо, но голос был странный. — Правильно. Он Славку убил. Он бы и меня убил, если б я под руку попалась.

— Правильно, — согласился Марек.

Лиза постояла.

— А почему тогда так погано? — спросила.

Марек не ответил, потому что было погано и ему, и объяснить это он не умел.

Из-за двери выглянула Аленка.

— Уехал дядя? — спросила.

— Уехал.

— Хорошо. — Девочка помолчала. — Дядь Марек, а он умрет скоро, да?

Марек присел перед ней.

— Ты его нить видела? Через стенку?

— Немножко. — Аленка потерла глаза. — Она у него как… как яблоко, которое сверху хорошее, а внутри уже мягкое. Я такое у бабушки в палате видела, у соседки, за месяц до того, как ее увезли.

Лиза за спиной у Марека тихо сказала:

— Господи.

— Иди в дом, — сказал Марек девочке. — Холодно.

В город поехали через день, за продуктами и за керосином.

Взяли Аленку — Марек решил, что оставлять ее в поселке теперь страшнее, чем возить с собой. Лиза осталась стеречь дом и первого, который совсем плохо ходил.

На рынке было людно, шумно, воняло рыбой и мокрой картошкой. Марек тащил сумку, девочка держалась за его рукав и вертела головой.

— Ой, сколько тут ниточек, — бормотала она. — Как трава.

— Не отставай.

— Дядь Марек, а вон у той тети ниточка совсем как канат. Она, наверно, злая.

— Толстая нить — это не злая. Это упрямая.

Прошли ряды. Марек прицениваться не умел и не любил, брал что дают.

— Дядь Марек, а вон тот дядька врет, — сказала Аленка про мясника.

— Все они врут, тут рынок.

— Нет, он по-другому врет. У него ниточка дергается, когда он говорит. Как будто икает.

Марек посмотрел на мясника. Мужик как мужик, красный, в засаленном фартуке, рубил кости.

— Это ты у него совесть видишь, — сказал Марек. — Врет и сам себе не нравится. Значит, не совсем пропащий.

— А у кого не дергается?

— А у кого не дергается, к тому не подходи.

Девочка засмеялась, первый раз за неделю, и Мареку от этого смеха стало легче, чем от всего остального за последние дни.

А потом Аленка вдруг встала.

Встала посреди прохода, так что на нее налетела тетка с тележкой и обругала.

— Дядь Марек.

— Что?

— Там дырка.

Марек посмотрел, куда она показывала. Впереди был обычный проход между рядами, люди шли, кто-то торговался, мальчишка нес ящик.

— Где?

— Вон там, у весов. — Голос у девочки стал тонкий. — Там дырка в мире.

Марек присел на корточки рядом с ней.

— Объясни толком. Что за дырка?

Аленка морщилась, подбирая слова.

— Ну вот смотри. — Она провела в воздухе ладонью. — Везде люди, у всех ниточки. Это как… как ковер, знаешь? Ниточка к ниточке, узор такой. А вон там в ковре дырка. Кусок вырезали. Там ничего нет.

— Пусто?

— Не пусто! — Девочка мотнула головой. — Пусто — это когда никого нет. А там кто-то есть. Я его чувствую, он там стоит. Только у него ниточки нету совсем. Как будто человек есть, а ниточки нет.

Марек медленно выпрямился.

Он смотрел туда, на весы, и видел обычную рыночную суету. Женщина взвешивала лук. Мужик в тулупе считал деньги. Никакой дырки, никакой аномалии. Ничего.

Потому что Марек видел нити.

А отсутствие нити он не видел никогда. Пятнадцать лет он смотрел на мир и читал по ниткам, и там, где нитки не было, у него в глазах просто ничего не происходило. Пустое место. Ковер без дырки, потому что глаз сам достраивал узор.

А эта девочка видела не нити. Она видела узор целиком. И дырку в узоре видела сразу.

— Аленка, — сказал Марек, и голос у него сел. — Ты такое раньше видела?

— Не-а. Первый раз.

— А сейчас он там?

Девочка всмотрелась.

— Уходит, — сказала. — Вон туда пошел, к воротам. Дядь Марек, а кто это? Он больной?

Марек взял ее за руку и пошел, быстро, между рядами, расталкивая людей, к воротам рынка.

У ворот было пусто. Только грязный снег, ящики и ворона на столбе.

— Ушел, — сказала Аленка. — Через дорогу. Все, не вижу, далеко.

Марек стоял у ворот и держал ребенка за руку, и его трясло.

— Что с тобой? — испугалась девочка. — Дядь Марек, ты чего? Я плохо сделала?

— Нет, — сказал Марек. — Ты хорошо сделала. Ты, Аленка, сейчас такое сделала, что я тебе даже объяснить не смогу.

Домой ехали молча, и всю дорогу Марек думал.

Той же зимой, всего несколько месяцев назад, он не смог помочь парню по имени Витек.

Витек взял у Силы присутствие, чтоб его не видели. Взял на час, а испугался и потратил до дна. И стал никем: живой, дышащий, ходящий, и при этом отсутствующий. Его не видела мать. Его не видел продавец в магазине. Его перестали помнить соседи, и вещи его висели в коридоре ничьи.

А Марек тогда сказал ему: не могу. У тебя нет нити, мне не за что взяться. И ушел, и не сумел даже проститься толком, потому что через полчаса перестал его видеть.

Несколько месяцев прошло, а помнил каждое слово.

Ночью, дома, он достал из-под кровати ящик с тетрадями и нашел нужную. Раскрыл на нужной странице.

Аккуратным своим почерком там было записано: «В. 21 г. Присутствие до дна. Помочь не смог. Нити нет».

И ниже, другими чернилами, приписано позже: «Приходил еще раз. Не нашел».

Марек сидел на полу с тетрадью на коленях.

Он ведь приходил. Недели через три после того, как ушел от Витька, он вернулся в ту квартиру на окраине за рынком. И там никого не было. То есть квартира была, вещи были, чай в кружке был, а Витька Марек найти не смог, сколько ни заставлял себя смотреть. Постоял, позвал, походил по комнатам, потрогал холодную кружку и ушел.

И записал: не нашел.

А теперь у него была девочка, которая видит дырки в мире.

— Первый, — сказал Марек, поднимая голову.

Старик не спал, лежал на лавке в темноте.

— Ну?

— Стертых можно найти, — сказал Марек. — Аленка их видит. Не как людей — как дырки. Она сегодня одного увидела на рынке.

Первый долго молчал.

— Двенадцать, — сказал он наконец, и голос у него дрогнул.

— Что?

— Двенадцать человек, — сказал первый. — На Кузнечной. Девять лет назад. Которых я стер и которые с тех пор ходят где-то, и их никто не видит. Я их девять лет ищу, Марек. Ты думаешь, я не пробовал? Я по городу ходил как дурак и звал в пустоту. Я объявления писал и на столбы вешал, для тех, кто прочтет и себя узнает. Ничего.

Старик сел, свесил ноги.

— А ты сейчас говоришь, что их можно найти.

— Одного я хочу найти первым, — сказал Марек. — Не твоих двенадцать. Одного парня. Витька.

— Найти-то можно. — Первый потер лицо здоровой рукой. — Найти — это полдела. А вернуть как? Ты ему нить откуда возьмешь? Он ее всю отдал.

— Не знаю, — сказал Марек. — Буду думать.

— Тут думай не думай. — Старик кряхтя лег обратно. — За нить платят нитью. Своей или чужой. Ты его сможешь вернуть, только если кто-то за него заплатит. А за него платить некому, Марек. Его никто не помнит.

Марек сидел на полу, держа на коленях тетрадь с записью «помочь не смог».

— Некому, — согласился он.

И подумал: кроме меня.