Телефон зазвонил в среду, в обед, когда Марек колол на дворе лед у крыльца.

Номер был городской, незнакомый. Марек постоял, глядя на трубку. Умный человек не стал бы отвечать. Умный человек, за которым охотится Ремез, вообще выкинул бы этот телефон в прорубь и купил новый.

Марек ответил.

— Слушаю.

— Это вы по долгам? — Голос был женский, немолодой, зажатый до писка. — Мне ваш номер Верка дала, с Полевой, вы ей когда-то помогли, она сказала, вы один такой.

— Что у вас?

— У нас в подъезде люди мрут, — сказала женщина. И заплакала.

Ехали электричкой, потом автобусом, потом пешком.

Аленку Марек взял с собой, и первый на это ничего не сказал, только посмотрел долго. Лиза сказала. Лиза сказала много, и все по делу: что ребенка нельзя таскать по чужим бедам, что девочка две недели как встала, что если их найдут, то найдут вместе с ней.

— Я знаю, — ответил Марек. — Только она видит то, чего я не вижу. А я, Лиза, последнее время часто не вижу.

Девочка ехала молча, вцепившись в его рукав, и вертела головой. Мир для нее был не мир, а движущаяся каша из теней и светящихся нитей, и в электричке этих нитей было столько, что она сначала испугалась, а потом привыкла и стала разглядывать.

— Дядь Марек, а вон у той тетеньки ниточка совсем маленькая, — шептала она. — Как ниточка от катушки. Почему?

— Старая она. У старых нить короче. Ей немного осталось.

— А у мальчика вон толстая какая, толстая и мохнатая.

— Значит, крепкий мальчик. Здоровый, и жить будет долго.

Аленка помолчала.

— А у тебя ниточка красивая, — сказала. — Только она в одном месте будто затянута. Как узел на резинке. Тут вот, у самого низа.

Марек повернулся к ней. В вагоне было шумно, кто-то ел, кто-то ругался по телефону, и никому до них не было дела.

— Где узел? — спросил тихо.

— В самом начале. Там, откуда ниточка растет. — Девочка потрогала пальцем воздух у него на груди. — Она из тебя выходит и сразу узелок, а потом уже дальше идет ровно.

Пятнадцать лет Марек смотрел на свою нить и никакого узла не видел. Свою нить вообще видно плохо, как затылок в зеркале.

— Про этот узел потом поговорим, — сказал. — Сегодня работаем.

Дом был обычная пятиэтажка на окраине, кирпичная, послевоенная, с тополями во дворе. Их встретила у подъезда та самая женщина, Раиса Ивановна, толстая, в мужской куртке поверх халата, с лицом, распухшим от бессонницы.

— Ой, а ребенок-то зачем? — сразу спросила.

— Помощница, — сказал Марек. — Рассказывайте.

Рассказывала долго, сбивчиво, и Марек ее не торопил, потому что в таких рассказах главное обычно вылезает не сразу.

Началось осенью. Первым угас Николай Петрович из двенадцатой, шестьдесят лет, крепкий мужик, всю жизнь на заводе, никогда не болел. За три недели превратился в старика, слег и умер. Врачи сказали — сердце. В декабре ушла Тонька со второго этажа, сорок восемь лет. Тоже быстро, тоже непонятно, тоже сердце. В январе — Семенов из девятой. В феврале — женщина из семнадцатой, имени Раиса не помнила, она недавно въехала.

— Четверо, — сказала Раиса Ивановна. — За полгода четверо из одного подъезда. Мы уж думали, газ у нас какой или проводка. Комиссию вызывали. Ничего.

— А сейчас кто?

Женщина затряслась.

— Сейчас Валька. Сноха моя. Ей тридцать четыре года. Она с прошлой недели такая же стала. Не ест, не пьет, сидит и смотрит в одну точку. Я ей: Валь, Валь, а она как не слышит. И худеет, худеет.

Валька лежала в квартире на первом этаже, под двумя одеялами, и была похожа на восковую куклу.

Марек, войдя, сразу все понял по воздуху. В комнате было холодно, но не тем холодом, каким тянет от долга. Долг тянет ровно, как из открытой форточки. А тут было по-другому: воздух казался разреженным, будто из комнаты вынули часть его самого, и то, что осталось, не грело и не питало.

— Аленка, — сказал он тихо. — Смотри. Только смотри, поняла? Ничего не делать.

Девочка кивнула и уставилась в сторону кровати. Постояла. Потом сказала:

— Ой.

— Что?

— У нее ниточка обкусанная.

Марек присел рядом с ней на корточки.

— Как это — обкусанная?

— Ну вот. — Девочка показала пальцем. — Она идет из нее, и вот тут кусок такой, будто вырвали. Вырвали и утащили. И теперь у нее нитка тоненькая-тоненькая, потому что кусок пропал.

Марек посмотрел сам, как умел. Нить Валентины была не растянута до нуля, как у Витька, и не расползалась вбок сотней струек, как у тех, кого доила машина Ремеза. Нить была целая, живая — и с провалом. С брешью. Будто из середины кто-то выгрыз кусок и унес, а концы срослись кое-как, наспех, и теперь по этой изувеченной нити текло вполсилы.

За пятнадцать лет Марек такого не видел ни разу.

— Раиса Ивановна, — сказал он, поднимаясь. — Скажите, а Валентина ваша не занимала?

— Чего не занимала?

— У Силы. Не просила ни о чем? Может, при вас, может, вы слышали.

Женщина замялась, засопела, и Марек понял, что попал.

— Просила, — призналась наконец. — Года три назад. Она тогда с Витькой моим разводиться собиралась, а он ей: уйдешь — сына не увидишь. И она… ей соседка нашептала, что можно попросить, чтоб все наладилось. Она и попросила. И ведь наладилось! Витька у меня как подменили, три года не пьет, работает.

— А расплата?

— Так не было ничего! — Раиса всплеснула руками. — Три года как по маслу. Мы уж думали, обошлось.

Марек кивнул. Ничего не обошлось. Просто долг Валентины висел все эти три года невзысканным. Дозревал.

И кто-то пришел и съел его вместе с половиной ее жизни.

— Теперь про тех четверых, — сказал он. — Николай Петрович, Тоня, Семенов и та женщина из семнадцатой. Мне надо знать, кто из них когда-нибудь просил у Силы. Хоть один раз в жизни.

Раиса выпучила глаза.

— Да откуда ж я…

— Вы весь подъезд знаете, — сказал Марек спокойно. — Вы тут тридцать лет. Вспоминайте.

И она вспомнила.

Николай Петрович просил в девяностом, когда сын попал под суд. Сын вышел, а Николай Петрович потом ходил довольный и говорил соседям, что бог есть. Тоня просила лет пятнадцать назад, чтобы вернулся муж; муж не вернулся, но Тонька выиграла тогда квартиру в лотерею, и все смеялись, что Сила пошутила. Про Семенова Раиса точно не знала, но помнила, что у него в двухтысячных сгорела дача, а страховка почему-то выплатила втрое больше положенного, и он всем говорил: не иначе кто-то там наверху за меня. А женщина из семнадцатой была молодая, недавно въехала, и про нее никто ничего не знал.

Марек стоял в подъезде и складывал.

Все четверо — старые должники. Все брали давно. Все получили свое. И ни с кого расплата так и не взыскалась.

— Дядь Марек, — потянула его за рукав Аленка. — А можно я в подъезде посмотрю? Тут ниточки интересные.

— Смотри. Только далеко не отходи.

Девочка прошлась по площадке, задирая голову. Потом присела на корточки у батареи. Потом пошла вверх по лестнице, держась за перила, и Марек шел следом, глядя ей в спину.

На третьем этаже она остановилась.

— Тут, — сказала. — Тут кто-то стоял. Долго.

— Откуда знаешь?

— От него след остался. — Девочка водила ладонью в воздухе, будто гладила невидимую стену. — Знаешь, как когда на снегу кто посидит и потом уйдет, а вмятина остается. Вот тут такая вмятина. Только не от попы, а от ниточки.

Марек напрягся всем нутром и попробовал почуять. Ничего. Гладкая пустота, как везде.

— Какая она была? — спросил он тихо. — Ниточка того, кто тут стоял.

Аленка помолчала. Личико у нее стало нехорошее.

— Плохая, — сказала. — Она не как у людей.

— А как?

— У людей ниточка одна и растет из них. — Девочка подбирала слова, морщась. — А у него как будто много ниточек, чужих, намотано. Как клубок из ниток разного цвета. И еще… дядь Марек, у него там дырка. В середине. Как рот.

Марек взял ее за плечо.

— Что значит — как рот?

— Ну открывается и закрывается, — сказала Аленка совсем тихо. — Я один раз в кино видела, рыба такая была, круглая, у нее рот на пузе. И зубы кругом. Вот так.

По спине у Марека пошел мороз.

— Пойдем-ка отсюда, — сказал он.

Раиса Ивановна ждала их внизу.

— Ну что? — накинулась. — Скажите же вы хоть что-нибудь! Валька-то моя выживет?

Марек ответил не сразу. Он думал.

— Слушайте меня внимательно, — сказал наконец. — Вашу Валентину я подлатать попробую. У нее из нити вынут кусок, вернуть его я не могу, но я могу сшить края, чтоб не текло дальше. Она будет жить. Здоровье уже не то, что было, и годы у нее укоротились, тут я вру не буду. Но жить будет.

Раиса зарыдала и полезла обниматься. Марек ее отстранил, не грубо.

— Это не все, — сказал. — Второе важнее. В вашем подъезде остались еще должники?

— Что?

— Люди, которые когда-то просили у Силы и до сих пор не заплатили. Такие остались?

Женщина захлопала глазами. И вдруг побелела.

— Я, — прошептала она. — Я просила. В восемьдесят девятом. Чтоб мужа с шахты живым вытащили.

— Вытащили?

— Вытащили. Один из четырнадцати выжил.

— И расплаты не было?

— Не было, — выдохнула Раиса. — Тридцать пять лет не было.

Марек посмотрел на эту толстую испуганную женщину в мужской куртке поверх халата и понял, что видит перед собой следующее блюдо.

— Уезжайте, — сказал он. — Сегодня. К родне, к куме, куда угодно, лишь бы подальше и лишь бы не одна. Тот, кто это делает, берет одиноких и берет тех, кто рядом. Не сидите тут.

— А Валька?

— Валька со мной поедет, к вам же и поедет. Собирайтесь обе.

Валентину он латал два часа.

Работа была тонкая и мерзкая. Все равно что сшивать края разорванного мяса — тянешь, а оно расползается. Марек сидел у кровати, держал женщину за руку и потихоньку сводил концы ее изувеченной нити, а Аленка сидела рядом на табурете и смотрела, и один раз сказала: «Вон там еще торчит», и Марек посмотрел, и правда торчало.

К концу у него дрожали руки и капало из носа. Но нить срослась, криво, зато держала.

Валентина открыла глаза в седьмом часу.

— Мам, — сказала она хрипло. — Мам, я есть хочу.

Раиса Ивановна взвыла и кинулась на кухню.

Обратно ехали в темноте, последней электричкой.

Аленка спала у Марека на плече, а Марек смотрел в черное окно и складывал в голове.

Кто-то ходит по городу и ест. Не отводит расплату, как Ремез, а берет чужой невзысканный долг и жрет его целиком, вместе с куском чужой жизни. Значит, он находит должников. Значит, он их как-то чует. Значит, каждый, кто когда-либо просил у Силы и не расплатился, для него — накрытый стол.

А таких в городе тысячи.

Дома их ждали.

Лиза не ложилась, сидела у печки, и когда они вошли, вскочила, но ничего не сказала, только забрала у Марека сонную девочку и понесла укладывать. Первый лежал на лавке, но не спал.

— Ну? — спросил первый.

Марек сел, стянул сапоги, вытянул ноги к печке. И рассказал все, по порядку.

Старик слушал молча. И чем дальше слушал, тем сильнее менялось его лицо.

— Надкус, — сказал он, когда Марек закончил. — Ты сказал — как будто вырвали кусок.

— Да. А ты знаешь такое?

Первый долго молчал.

— Я такое видел, — сказал наконец. — Давно. Лет двенадцать назад, а может, и раньше. Один раз, и решил, что мне померещилось. Мужик один, в Заречье. Из него будто выгрызли. Я тогда подумал: странная работа, но мало ли, мир большой. И забыл. — Старик приподнялся на локте. — Значит, не померещилось.

— Двенадцать лет, — сказал Марек. — Он ест двенадцать лет, а мы не заметили.

— Мы заметили, — сказал первый горько. — Мы просто на Ремеза все списали. Пустые, стертые, все в одну кучу. А оно, выходит, не одна куча. Оно две.

Марек прикрыл глаза.

Вот оно. Вот почему у него никогда до конца не сходилось. Люди, из которых утекало вбок, — это была машина Ремеза, расплата провидцев, размазанная по чужим. А те, из которых выгрызали кусок, — это было другое. Это был кто-то, кто просто питается.

— И что теперь? — спросил первый.

— Не знаю. Сначала надо понять, кто. — Марек помолчал. — Что там Ремез, кстати? Молчит?

— Молчит. — Старик хмыкнул. — Мне тут передали через одного человечка: сидит тихо, никуда не лезет. Ищет себе нового видящего, да только где ж их взять. Хорошего видящего на базаре не купишь. Так что зализывается. Пока.

— Долго он так не просидит.

— Не просидит. Но нам сейчас не до него, Марек. У нас, похоже, завелось похуже.

Аленку уложили, но она не спала.

Марек это понял по дыханию, зашел, сел на край кровати.

— Не спишь.

— Не сплю. — Девочка помолчала. — Дядь Марек, а тот, у которого рот на ниточке. Он и меня может съесть?

Марек ответил не сразу.

— Не знаю, — сказал честно. — Но я тебя ему не отдам. Так что спи спокойно.

— Ладно. — Аленка зевнула. — Дядь Марек, а расскажи, сколько нас всего. Ну, таких, как мы.

Из-за печки подал голос первый.

— Пятеро было, — сказал он. — Вернее, пятеро тех, кого она из воды вытащила, как нас с тобой. Ты, я и Марек — это трое. Тихой, отец твой, был четвертый, царствие ему.

— А пятый?

Старик долго молчал, и Марек не торопил, потому что про пятого тот всегда молчал.

— А пятый — женщина, — сказал наконец первый. — Зовут Марта. Живет в области, в поселке, я туда ездил один раз, в двенадцатом году. Ее Сила выловила из петли, давно, лет тридцать назад. Она сама повесилась, а веревка возьми и порвись, и вот пока она лежала на полу и хрипела, оно и случилось.

— И какая она? — спросил Марек.

— Никакая. — Первый вздохнул. — Она не работает, как мы. Она вообще людей не принимает. Дар у нее есть, и, я тебе скажу, дар не хуже нашего. Только она им не пользуется. Живет в деревне, коз держит, огород. Я к ней приехал, сказал: слушай, нас мало, давай держаться вместе. А она мне: уходи и не приезжай больше. И все. Ни здрасьте, ни до свидания.

— Испугалась?

— Не испугалась. — Старик подумал. — Она мне сказала одну вещь тогда, я ее до сих пор помню. Она сказала: я знаю, чем это кончается для таких, как мы, и я в этом участвовать не буду. Вот так и сказала. И дверь закрыла.

— Что она имела в виду?

— А я почем знаю. — Первый повернулся на бок. — Двенадцать лет думаю.

Марек сидел в темноте и думал, что вот еще одна дверь, в которую придется когда-нибудь постучать.

— Дядь Марек, — сказала Аленка сонно. — А про узелок ты помнишь? На твоей ниточке. Ты обещал.

Марек помнил.

— Помню, — сказал. — Слушай. Завтра поедем с тобой в одно место. Там, где я чуть не умер семнадцать лет назад. Я хочу, чтоб ты посмотрела на меня там. Может, ты увидишь то, чего я про себя не помню. Поедешь?

— Поеду, — сказала девочка. — А это далеко?

— Далеко. За гаражами.

Поехали на другой день, к вечеру, чтоб не толкаться в толпе.

Первый увязался тоже, хоть Марек и был против. Старик молча оделся, взял палку и пошел к калитке, и спорить с ним было бесполезно.

Гаражи стояли те же, ржавые, под шапками грязного снега. Марек шел впереди, Аленка держалась за его руку, первый ковылял сзади, тяжело дыша.

Переход был все такой же. Черный, короткий, воняющий сыростью.

— Тут, — сказал Марек. — Здесь я лежал.

Аленка молчала. Она стояла у входа и не шла дальше, и Марек, обернувшись, увидел, что личико у нее стало странное.

— Дядь Марек, — сказала она. — Тут много.

— Чего много?

— Ниточек. — Девочка подняла руку, показывая в темноту. — Только они не как у живых. Они старые. Они лежат тут, как… как паутина в углу, знаешь? Старая, серая. Их много, дядь Марек. Тут кого-то много умирало.

Первый за спиной у Марека тихо выругался.

— Место такое, — сказал он. — Я ж тебе говорил. Оно рыбное. Сюда она заглядывает.

Марек шагнул вглубь, вытянув за собой девочку. Дошел до середины, до того места, где ноги останавливались сами.

— Смотри на меня, — сказал он. — На узел мой смотри. Что там?

Аленка смотрела долго. Так долго, что Марек начал мерзнуть.

— Он открывается, — сказала она наконец шепотом. — Дядь Марек, твой узелок тут открывается. Он тут не такой тугой, как в поезде. Он как будто дышит.

— Что там внутри?

— Не вижу. — Девочка сдвинула брови. — Темно. Там что-то есть, но оно как в мешке. Я знаю, что есть, а достать не могу.

— Попробуй.

— Не смей, — резко сказал первый сзади. — Марек, ты что творишь. Ей нельзя брать.

— Она не берет, она смотрит.

— Тут и смотреть опасно! — Старик подошел, стуча палкой. — Ты забыл, где стоишь? Тут место жадное, оно у нее и без спросу возьмет!

И тут Аленка закричала.

Не громко. Она вскрикнула коротко, как вскрикивают дети, наступив босой ногой на стекло, и вцепилась в Марека обеими руками, и стала пятиться, волоча его за собой к выходу.

— Уйдем! — забормотала. — Уйдем, дядь Марек, уйдем отсюда!

Марек подхватил ее на руки и вынес из перехода, и первый заковылял следом, оглядываясь.

На улице, под фонарем, девочка тряслась и не отпускала его шею.

— Что? — Марек попытался отцепить ее руки. — Аленка, что ты увидела?

— Он там, — сказала она, стуча зубами. — В старых ниточках. Тот, у которого рот.

Марек и первый переглянулись поверх ее головы.

— Он там сейчас? — тихо спросил Марек. — Живой, стоит и смотрит?

— Не-е-ет. — Девочка мотала головой. — Не сейчас. Его нитка там лежит, старая, вместе с теми. Как будто он там был давно-давно и часть себя оставил. Она там лежит и не гниет, дядь Марек. Она живая. И она…

Аленка захлебнулась.

— И что? — Марек тряхнул ее. — Договаривай.

— Она на тебя смотрела, — сказала девочка. — Она там лежала-лежала, а как ты вошел, она повернулась. И на тебя смотрит. Как будто узнала.

Обратно шли молча.

Марек нес девочку на руках, хоть она и была уже тяжеловата, а первый ковылял рядом, и палка его стучала по мерзлому асфальту, и этот стук был единственным звуком на всю улицу.

У остановки старик наконец сказал:

— Значит, он был там.

— Был, — сказал Марек. — Той ночью. Семнадцать лет назад. В том же переходе, где я лежал.

— И часть его там осталась.

— И она меня узнала.

Первый остановился, повернулся к нему.

— Марек. — Голос у старика был непривычный, тихий. — Ты хорошо помнишь ту ночь? Кто тебя пырнул?

Марек стоял с ребенком на руках под голым фонарем и честно пытался вспомнить.

Нож помнил. Холод бетона помнил. Даже раздавленный окурок в полуметре от лица помнил.

А лица человека, который его убивал, не помнил совсем.