Первые три дня Аленка почти все время спала.

Двенадцать лет тело пролежало без движения, на трубках, и теперь заново училось быть телом. Изредка даже разговаривала в кровати, когда набиралась сил после уколов врачей. Марек кормил ее с ложки жидкой кашей, поил теплым молоком, которое Лиза грела на печке, и девочка ела мало, по три ложки, и снова проваливалась в сон. Но с каждым днем спала чуть меньше, а бодрствовала чуть дольше, и на четвертый день сама села в кровати, впервые, и долго сидела, качаясь, привыкая держать спину.

Дом за эти дни притих и сжался вокруг девочки.

Раньше их было трое, и трое кое-как уживались, каждый в своем углу, со своим горем. А теперь появился четвертый, маленький, и все стало вертеться вокруг него. Лиза грела молоко и стирала пеленки, в которые Марек заворачивал девочку, потому что до горшка та еще не всегда успевала. Первый уступил свою кровать, а сам перебрался на лавку у печки, и не жаловался, только кряхтел, когда ложился. Марек спал урывками, по два часа, вскидывался на каждый шорох.

Никто из них не сговаривался, но получилось так, что о девочке стали заботиться все, даже Лиза, которая пока не знала, кого именно выхаживает.

Видела Аленка странно.

Марек понял это сразу, но по-настоящему разглядел на четвертый день. Девочка не смотрела на лица. Когда с ней говорили, глаза ее скользили мимо, не находя собеседника, зато цеплялись за что-то другое, за грудь, за руки, за пустоту рядом с человеком. Первый раз, когда Лиза подошла к кровати с кружкой, девочка отшатнулась и вцепилась в одеяло.

— Не бойся, — сказала Лиза. — Это я, молоко принесла.

— У тебя нитка рваная, — сказала Аленка тихо. — Вся в узлах. И темная.

Лиза застыла с кружкой в руке.

— Чего?

— Ниточка. Вот тут. — Девочка показала пальцем куда-то Лизе в грудь. — Она у всех есть, а у тебя вся порванная и связанная обратно. Больно, наверно.

Лиза медленно поставила кружку на табурет. Руки у нее дрожали. Постояла, потом резко вышла во двор, и оттуда донеслось, как она колет дрова, хотя дров было наколото на две зимы вперед.

Аленка повернула голову на звук топора.

— Я ее обидела, — сказала девочка. — Да?

— Нет. — Марек сел рядом на край кровати. — Ты сказала правду. Просто правду не всегда приятно слышать. У нее правда болит внутри, у Лизы. Ты угадала.

— Я не угадала. Я увидела.

Аленка немного помолчала.

— Дядя Марек, почему я не вижу лиц? Я не помню лица папы. Я помню его нить, помню, но лица не вижу. Каким он был?

Марек не сразу ответил.

— Хороший он был, — сказал наконец. — Очень уставший. И тебя очень сильно любил.

— И нить у него была красивая. — Девочка улыбнулась, и от того, как она улыбнулась, у Марека что-то сжалось. — Такая… сложная. Словно много нитей вместе, и все переплетены. Я такого нигде не видела.

Марек знал, почему у Тихого такая нить. Двадцать лет чужих долгов, все прошло через себя. Но говорить этого не стал.

— Спи, — сказал он. — Завтра посмотрим.

Учиться начали понемногу.

Марек посадил девочку у окна, где светлее, хотя ей и не нужен был свет, и рассказал все, что сам смог понять за пятнадцать лет. Только теперь ему нужно было объяснить это ребенку, а Марек не умел разговаривать с детьми, никогда не умел, и слова получались либо слишком сложными, либо слишком простыми.

— Смотри, — сказал он. — Все мы живые, и у всех у нас есть нити.

— Я вижу.

Марек бросил взгляд на первого. Старик сидел у печки, засыпал, и у него и правда была слабая нить, с того самого склада, на котором ему пришлось выплачивать каждую пулю, что ударила его в прошлой жизни. Оба они прекрасно понимали, что старик медленно умирает, и оба ничего не сказали.

— У деда особенная беда, — тихо сказал Марек. — Его нити не помочь. Это то, что он отдал сам, ради дела. Такое никогда не возвращается.

— А что, если я…

— Нет.

Марек взял девочку за плечи, повернул к себе, хотя она смотрела не в его лицо, а в грудь.

— Слушай меня, Аленка. Слушай внимательно. Ты не должна брать у Силы. Ни капли. Ты еще маленькая, слабая, твой организм двенадцать лет пролежал. Если возьмешь, он просто не выдержит. Видеть можешь сколько хочешь. Только не бери, обещай.

— Обещаю, — сказала девочка.

Но то, как она это сказала, так легко, беспечно, Мареку не понравилось.

И на шестой день она не сдержала обещания.

Вышло так, что и придраться нельзя было. Первый, старик, к вечеру совсем сдал. Просто лег на лавку, тяжело дыша, хрипя горлом, и лицо у него стало восковым. Марек сел рядом, предложил воды. Аленка сидела на своей кровати, и Марек видел, как она, хмуря лоб, смотрит на нить старика.

— Дядя Марек, — сказала она, — она рвется, нить деда. Рвется сейчас, стала очень-очень тонкой.

— Нет, не рвется, — сказал Марек, хотя сам не был уверен. — Он полежит, ему станет лучше.

— Я ее немного подкручу, — буднично сказала Аленка, словно речь шла о лампочке. — Чтобы не рвалась. Совсем чуть-чуть.

— Стой, — Марек метнулся к ней, — Аленка, нет!

Было поздно.

Маленькая девочка протянула руку к нити старика. Марек видел, как она это сделала. Так же неуклюже, как и все остальное. Словно ребенок, пытающийся рукой дотянуться до солнечного луча. И что-то ведь смогла. Нить первого дрогнула, ярко вспыхнула на мгновение. Старик вдохнул глубже.

А потом Аленка потеряла равновесие и начала сползать в сторону.

Марек вовремя подхватил девочку, чтобы она не упала на пол. Она не дышала. Секунду, две, прямо перед ним, лицо Аленки стало серым, губы синими. Из угла взвизгнула Лиза, вскочила.

— Что с ней, Марек, что с ней?

— Тише, — выдавил Марек. Ему стало холодно. — Тише.

Девочка вдруг вздохнула. Всей грудью, судорожно. Обмякла и провалилась в глубокий сон, как в обморок. Пульс был. Слабый. Но был.

Первый начал шевелиться. Сидя на лавке, пристально смотрел на девочку, и что-то в его глазах виновато светилось.

— Из-за меня, — сказал он хрипло. — Дуреха. Меня пожалела.

— Она не умеет еще, — сказал Марек, укладывая девочку. — Взяла помалу, а ее вон как вырубило. Это ее цена. Может брать, а платит вот этим. Отключкой.

Аленка проспала почти сутки.

Марек не отходил, менял ей мокрое полотенце на лоб, потому что во сне ее знобило. И вот в эти долгие часы у кровати спящего ребенка все и случилось.

Лиза сидела напротив, по другую сторону кровати, и тоже не уходила. Долго молчали. За окном мело, печка потрескивала.

— Она про папу вспоминала, — сказала вдруг Лиза. — Пока ты в город ездил. Спрашивала, какой он был, добрый ли. А я ей чего-то говорила, а сама думаю, надо у Марека выспросить, кто у нее отец. Откуда ты ее привез, из какой такой клиники, и почему тайком, ночью.

Марек молчал. Знал, что этот разговор придет.

— Она красиво про папину нить говорит, — продолжала Лиза. — Сложная, переплетенная, ни у кого такой нет. Я слушаю, и что-то мне… — Лиза подняла глаза. — Марек. Чья она дочка? Скажи прямо.

Врать было нельзя.

— Тихого, — сказал Марек.

Лиза не поняла сначала. Потом поняла. Марек видел, как до нее доходит, как меняется лицо, сначала пустеет, а потом наливается кровью.

— Тихого, — повторила шепотом. — Того самого. Который Славу. Который Гриню.

— Да.

Лиза встала, отошла к стене.

— Ты привез в дом дочь того, кто убил Славу, — сказала. Голос был страшный. — Кормишь ее с ложки, сидишь над ней ночами. Над дочерью убийцы.

— Она ни в чем не виновата, — сказал Марек тихо. — Ей двенадцать лет. Она лежала на трубках, полумертвая, пока ее отец убивал по чужому приказу. Она не знала. Ее держали как крючок, чтоб отец слушался.

— Он их убивал медленно! — Лиза задыхалась, но голос держала низким, чтоб не разбудить. — Славка кричал! А ты привез мне его дочь и хочешь, чтоб я ей молоко грела!

— Ее отец умер, — сказал Марек.

Лиза осеклась.

— Что?

— Умер. Вчера. Прямо у меня на глазах. — Марек, не отводя взгляда, смотрел прямо на нее. — Тот долг, что был на девочке, я перебросил на него. На Тихого. Потому что долг матери за убитого сына по правде должен лечь на того, кто сына убил. Тихой это знал. И сам согласился. Забрал на себя смерть, которая убила бы его дочь. И умер. За нее.

Лиза стояла молча. И в ней, Марек видел, все рушилось. Ее гнев столкнулся с этим новым знанием и не знал, куда деться.

— Ты врешь, — прошептала Лиза.

— Я не вру. Он умер на этой кровати, с ее рукой в своей руке. Последними словами просил научить ее жить с ее силой. Потому что знал, что скоро его не будет. — Марек сделал паузу. — Он убил твоих друзей, Лиза. И это правда, и ничем не отменяется, ни его смертью, ничем. Но в конце всего он отдал жизнь за своего ребенка. Так устроены люди. Убийца и отец в одном человеке.

Лиза сползла по стене, села на пол, обняла колени. Плакала не от злости, просто плакала, устало, до самого дна.

Долго молчали.

— Вот цена этому дару, — сказала она наконец. — Не эти отключки, не пятна в глазах. Одиночество. Вот настоящая цена.

Она долго молчала.

— Теперь мне ее жаль, — сказала в конце тихо, будто через силу. — Не как его дочь. А просто… по-человечески. Она двенадцать лет рядом с отцом пролежала, похоронила его, и вот теперь это. Всю жизнь одна. Она же просто ребенок.

Марек ничего не сказал, но атмосфера в комнате изменилась, самую малость. Еще не примирение. До примирения была очень долгая дорога. Но появилась какая-то трещинка: первая трещина в злости Лизы, первая капля жалости, которую она направила не на дочь убийцы, а на маленького одинокого человека.

Этого пока было достаточно.

Аленка проснулась под утро. Потянулась, открыла глаза, огляделась. Искала не лица, а нити. И сразу нашла Марека, совсем рядом.

— Дядя Марек, — спросила она. — Я дедушку сломала?

— Нет. — Марек взял ее за руку. — Дедушка в порядке, просто уснул. А вот ты себя чуть не сломала. Помнишь, что обещала?

— Не брать у Силы.

— А что сделала?

— Нить дедушки рвалась, — виновато ответила девочка. — Я испугалась. Не смогла удержаться.

— Знаю. У тебя доброе сердце. Только доброе сердце тебя и погубит, если не научишься его держать.

Марек смотрел на это серьезное детское лицо и молчал. Пусть у ребенка будет хоть какая-то цель. Пусть думает, что вырастет и всех исцелит. Она еще успеет узнать, как все на самом деле.

— Спи пока, — сказал он. — Поговорим потом, как все залатать.

Девочка закрыла глаза, но не сразу уснула. Полежала немного, потом тихо сказала, почти про себя:

— Дядя Марек. Папа теперь просто нить? Совсем? Или его нигде нет?

Марек и правда не знал, как ответить. И сказал правду, потому что врать этому ребенку не мог, она бы все равно увидела ложь по его нити.

— Не знаю, Аленка. Никто из живых не знает, куда уходят, когда нить обрывается. Может, никуда. А может, куда-то, куда нам не видно.

— Куда-то, — уверенно ответила девочка. — Я знаю, что куда-то.

— Откуда знаешь?

— Потому что я там лежала двенадцать лет. — Аленка говорила спокойно, будто про самое обычное. — Я ведь не совсем тут была все это время. Я наполовину там была. Где темно и тихо. И там кто-то есть, дядя Марек. Много кто. Я их нити чувствовала оттуда. Они не как тут. Другие. Старые очень.

Марек замер. По спине прошел холодок, отдельный от всего.

Двенадцать лет девочка пролежала на самой грани, наполовину на той стороне. И что-то там было. Кто-то. Много кого. Что-то, чего не знал ни Марек за пятнадцать лет работы, ни первый за свои двадцать, никто из живых видящих. И эта кроха знала про ту сторону больше их всех, вместе взятых, просто потому, что провела там половину своей короткой жизни.

Но не сейчас. Сейчас ребенку надо было спать, есть и учиться держать спину. А про темное тихое место, где старые чужие нити, они еще поговорят. Когда девочка окрепнет. Если доживут.

— Про это ты мне потом расскажешь, — сказал Марек тихо. — Подробно. Когда сил наберешься. Хорошо?

— Хорошо. — Аленка зевнула. — А ты меня не отдашь никому? А то дядя тот, в белой комнате, который кричал, он меня забрать хотел. Я его ниточку помню, черная такая, жадная.

— Не отдам, — сказал Марек. И сам удивился, как твердо это сказал. — Никому не отдам. Слышишь? Пока я живой, тебя никто не тронет.

— Ладно, — сказала девочка спокойно, будто и не сомневалась. И уснула, сразу, как умеют только дети.

А Марек еще долго сидел у кровати и думал про темное тихое место, где много старых нитей, и про то, что этот ребенок, которого он вытащил почти случайно, из-за долга чужой матери, знает такое, ради чего Ремез удавился бы, а кто пострашнее Ремеза — убил бы не задумываясь. И что теперь эту девочку надо беречь пуще всего на свете. Не только от Ремеза. От всех. Потому что за то, что она видела на той стороне, ее разорвут на части, если только прознают.

За окном светало. Первый спал на лавке. Лиза притихла в своем углу, и лицо у нее во сне было не злое, а просто усталое. Девочка дышала спокойно, сама, без всякого аппарата.

Впервые за долгое время в доме стояла тишина. Не мертвая, как на том складе, а живая, домашняя, когда рядом спят люди, за которых ты в ответе.

Марек сидел и берег эту тишину, хоть и знал, что она ненадолго.

Такая тишина была ненадолго.