Второй год в конце ноября Вова загонял свой новенький «Москвич», подаренный дедом-ветераном, в гараж. А потом, ходил его проведывать. Это был ритуал, обязательный для любого советского водителя: зимней резины не существовало, дороги чистили плохо, а металл жалели. В тот день, когда ставил машину, он снял аккумулятор, слил воду из радиатора, накинул на машину брезент, проверил, закрыта ли смотровая яма. Подставки для колёс, которые подарил дедушка, стояли в углу. Подвесить на них машину Вова поленился.

Сегодня он зашел в гараж, чтобы, как обычно, убрав чехол, погладить «ласточку» по крылу. В этот раз проверил давление в шинах, хлопнул дверцей, прислушавшись к сухому звуку. Тщательно накрыл чехлом машину.

«И что, так на всю зиму?» — спросил голос.

Вова вздрогнул — не ожидал. Дужки точно были сложены. Он проверил пальцами, не вынимая из кармана. Сложены. Плотно.

— Да… На всю зиму. Как только поставлю, так жду не дождусь, когда она кончится.

«Жаль. — Пауза. — В машине разговор идёт иначе. За рулём ты другой — честнее».

Слова царапнули неопрятно.

Вова закрыл гараж на замок. Ключ сунул в карман, рядом с очками — словно в отместку. Футляр он так и не купил.

Насколько честно жить по подсказкам призрака?..

Вова шёл домой и думал: дужки были сложены. Точно. Он же сам складывал.

Но голос прозвучал. Ни черта он не может регулировать, довольно себя обманывать.

И не обманывает ли он себя и всех вокруг тем, что носит в кармане эти очки?..

На следующий день Вова делал перевязку мальчику после аппендэктомии с перитонитом. Шов мокнул, края были воспалены, но по дренажу из брюшной полости уже не шла мутная жидкость. Отделяемого почти нет. Срезал шов, фиксировавший дренаж, и потянул за него.

Леонид Аркадьевич стоял в дверном проёме, не входя. Руки за спиной. Смотрел.

— Почему дренаж не идёт? Может, пришили к апоневрозу?

Вова замер. Пинцет в руке чуть дрогнул. Он не был уверен, но очень надеялся, что нет. Слова шли с трудом:

— Глубоко… сидит.

— Насколько глубоко?

Леонид Аркадьевич не повышал голоса. Никогда. Это было страшнее крика.

Очки всё ещё лежали в кармане. Он так и не смог их вынуть. Оставить дома или в раздевалке. Хотя хотел.

«Потяни строго вверх, попутчик. Не в сторону. Там спайка, но она слабая», — отчётливо прозвучало в голове.

Вова не моргнул. Взял дренаж двумя пальцами. Медленно повёл вверх, попробовал провернуть. Трубка натянулась, но не поддалась.

«Сильнее тяни», — командовал призрак.

Никольский крепче зажал пинцет и рванул с усилием. Трубка вышла с негромким хлопком. За ней — струйка сукровицы без запаха.

— Вот. Вот так надо было сразу. Повязку меняй. Завтра покажешь.

Леонид Аркадьевич ушёл.

Вова вдохнул полной грудью. Руки вспотели под перчатками. Он стянул их, бросил в лоток, и ладонь сама полезла в карман. Поймал себя на этом движении. Остановился на полпути.

Медсестра Люда смотрела с любопытством.

— Что-то не так?

— Нет. Всё нормально.

Он всё-таки нащупал очки. Дужки были сложены. Плотно.

— Как же ты тогда… спасибо, — прошептал он, почти беззвучно.

«Паника. Бывает. Предсказуемо».

Перевязок с утра было много, даже одна пункция. Он справлялся. Призрак подсказывал иногда — когда Вова медлил с решением — снять или пока оставить швы, с какой стороны раны провести зонд.

Вслух Вова больше не благодарил в тот день. Не хотел, чтобы Люда посчитала его сумасшедшим.

Но с того дня началось плотное сотрудничество молодого доктора Никольского и бестелесного голоса в чьих-то очках.

* * *

Призрак охотно подсказывал во время осмотров и операций, но упорно молчал о себе. Не раз и не два существенно помог юным пациентам. За Вовой закреплялась репутация талантливого молодого дарования, с развитой врачебной интуицией, которая временами бывает важнее знаний. Счёт с Борей ушёл в безоговорочное преимущество, и доктор Никольский прекратил его вести.

Декабрь летел к своему завершению.

Вова отдежурил на праздники. Отделение в этот период работало в режиме тяжёлого выживания: половина персонала подхватила грипп. Перед Новым годом все тратили время на очереди за продуктами по талонам, а родители пациентов раздражались ещё сильнее обычного — будто дети нарочно заболели именно в праздничные дни.

Но Вова справлялся. И справлялся очень хорошо. Он больше не считал себя сумасшедшим. Даже прекратил думать, что ему повезло. Привык к призраку, как ко внутреннему голосу — ведь тот, пусть и сварливый время от времени, никогда его не подводил.

Новый год встретили дома. Ольга накрыла стол: «Столичный» с докторской, селёдка под шубой, холодец и, конечно, горячее. Колбасу принесла тёща — Вова не спрашивал, откуда. Ольга ещё с утра напекла пирожков с капустой. Он открыл бутылку азербайджанского коньяка «Три бочки» и сел во главе стола, как хозяин. Но внутри спокойнее не стало. Очки лежали на полке в прихожей, но казалось, что это неправильно.

Провести праздничную ночь с близкими без подсказок Вова решил твёрдо. Одно дело — когда всеведающий голос помогает лечить: он видит под кожей, а у Вовы встроенного рентгена нет; совсем другое — постоянные вмешательства в быт, а главное — в общение с женой и тёщей. И вообще в общение.

Вчера ездили поздравить Вовину мать, которая жила в пригороде, и голос разразился целой лекцией на тему распределения времени и внимания. Это очень не понравилось. Вова не общался с матерью часто из-за расстояния — так он попытался объяснить. Призрак заявил, что из-за развода с отцом и нового мужа матери.

«А если ты так недоволен их разрывом, то что же сам даже не поехал к отцу перед праздником? Что в гости не позвал?» — донимал голос в голове.

Это был перебор.

— Ты что-то часто смотришь на дверь. Ждём кого? Или куда-то собрался? — недовольно уточнила тёща.

Ольга наливала ему компот.

Вова вздрогнул.

— Да так, — выпалил он.

— То есть?

«Ручка на двери», — подсказал голос холодно.

— Ручку хочу прикрутить, разболталась, — быстро ответил Вова, уже привычно повторяя за призраком. И тут же разозлился.

Вот и толку было оставлять очки в ящике?

— Она давно болтается. Ты же её не сейчас собираешься крутить?

— Нет. Точно нет, — натянуто улыбнулся Вова и метнул взгляд в прихожую. — Давай я ещё коньячку налью. С Новым годом!

Ольга посмотрела на него чуть прищурившись, но спорить не стала.

Вова перевёл взгляд на телевизор:

— «Новогодний огонёк» начинается. Сделаю погромче?

— Да, давай. Чур я в кресле, — жена с улыбкой встала из-за стола и сама прибавила громкость. — А ты ешь, остынет.

Зинаида Петровна подняла глаза от тарелки. Посмотрела на зятя. Он видел, что она хотела что-то сказать, но не проронила ни слова. Только взгляд задержался — секунд на пять. Вова почувствовал, как холодеет спина.

В голове — тихо, едва слышно:

«Ешь, котлеты стынут. Видел, как на тебя тёша смотрит?»

Он замер с вилкой.

Ольга уже покачивалась в такт и крикнула из кресла:

— Классный «Огонёк…», как закончишь — будем танцевать.

Вова взял вилку покрепче. Уколол котлету. Прожевал. Проглотил.

— Вкусно? — спросила Зинаида Петровна. — Ешь, ешь. Пока горячее.

Глаза её оставались настороженными.

* * *

В воскресенье, вскоре после праздников, Ольга пошла к подруге на день рождения, Зинаида Петровна поехала проведать маму. Старушка жила на окраине города. Вова остался один. Квартира дышала тяжёлой зимней тишиной.

Он сидел на кухне. На столе лежали истории болезней — стопка толстых папок, перевязанных бечёвкой. Нужно было подготовить отчёт за год для Леонида Аркадьевича. Цифры не сходились: потеряли два койко-дня, приписали лишний диагноз, заметки на лицевой стороне не совпадали с эпикризом.

Медицинская отчётность, как и любая другая, была устроена так, что врать приходилось всем. Не по злому умыслу — по необходимости. Иначе ничего не сходилось.

Вова смотрел на графу «дата выписки». Двух дней всё равно не хватало.

«Надо исправить», — прозвучало в голове.

Вова вздрогнул. Очки лежали на столе, рядом с историями. Дужки сложены. Вова взял их, проверил: крепко сведены. Давно понял, что нет связи, а всё равно каждый раз проверял.

— Как? — спросил он то ли про отчётность, то ли про неуставные реплики.

Призрак понял на своё усмотрение:

«Перепиши дату выписки. У этого пациента. Вместо седьмого — девятое. Всё сойдётся».

Вова взял ручку. Поднёс к бумаге. Остановился.

— Это подлог.

«Это отчётность. Разницу чувствуешь?»

Он сидел неподвижно. Ручка холодила пальцы. За окном мело — снег бил в раму, ветер искал щели, завывал в вытяжке.

— Не буду.

«И почему?» — с интересом поинтересовался призрак.

— Не хочу.

Молчание затянулось. Он ждал возражений, давления, сарказма.

Но голос произнёс только:

«Любопытно».

Вова отложил ручку. Встал. Прошёл от стола до двери и обратно. Вернулся и поменял цифры в итоговой таблице. Прибавил два дня. Всё сошлось с общебольничными данными.

— Я устал, — сказал Вова вслух.

«Отчётность утомляет», — голос звучал без иронии.

— Не от документов.

Он убрал очки в ящик комода. Закрыл. Повернул ключ дважды. Постоял, глядя на замочную скважину.

— До завтра.

«До завтра», — отозвался голос в голове, словно бы в насмешку.

* * *

До конца зимы и в начале весны они не конфликтовали. Вова укреплял свой авторитет и набирался опыта. Следовал за подсказками. Отдавал улыбчивых поздоровевших пациентов здоровым родителям.

Зациклился на работе, где так явственно шли в гору успехи.

Оля сделалась молчаливой и раздражительной, у неё всё не клеились отношения с товарками по работе. Интеллигентское воспитание Зинаиды Петровны плохо укладывалось в реалии молокозавода. Но сдаваться жена не привыкла, она была упрямой. Только срывалась чаще.

Вова замечал, но не сосредотачивался на этом. С женой они познакомились, как раз поступая в медицинский, но потом она забрала документы и выбрала другой путь. Вова не мешал, он был уверен, что каждый имеет право на такие решения.

Зинаида Петровна тоже осуждала не вслух.

Но из дома за эту зиму словно бы совсем пропала лёгкость. Не в пример прогрессу в больнице.

Холода шли на убыль.

Снег сошёл за последнюю неделю марта. Асфальт просох быстро — солнце грело по-весеннему, злобно, с ветерком. По утрам ещё холодило, но днём уже можно было обходиться без шапки.

Вова вышел из подъезда в шесть утра. Добрался до гаража — минут пятнадцать неспешным шагом, мимо пустых детских площадок и покосившихся заборов.

Ключ скрипнул. Замок заело — за зиму ржавчина въелась в механизм. Четыре месяца тут не был. Вова капнул в замок средство из импортного пузырька, который когда-то привёз отец, подождал, повернул. Открылся.

«Удивительная штука, — прозвучал голос с хрипотцой. — Могу рассказать историю создания».

— Не сегодня, — взмолился Вова, отчаянно зевая.

Дверь гаража распахнулась с металлическим скрежетом.

«Москвич» стоял под чехлом, как спящий зверь. Вова стянул брезент, аккуратно сложил. Провёл ладонью по крылу. Металл был холодным, но родным. Пыль осталась на пальцах.

Открыл капот, установил аккумулятор.

«Забыл зарядить», — невинно отметил голос.

— Действительно, закрутился. А вдруг?

«Ну-ну…»

Вова скользнул за руль. Ключ — в замок зажигания. Повернул.

Стартер крутил лениво — аккумулятор действительно подсел за зиму. Но не умер. Вова вытащил подсос, нажал на газ, подержал. Мотор чихнул, закашлялся, завёлся со второго раза. На последнем вздохе аккумулятора.

Вова установил средние обороты, потихоньку убрал подсос. Ровный звук. Тёплый. Живой.

«Опять повезло».

— Мог бы и напомнить про аккумулятор, — попенял Вова.

«Мог бы и не забыть. А то очень уж удобно: всё по подсказкам. Куда поедем?»

Вова в задумчивости ответил не сразу. Зима прошла. Пять месяцев. Он уже не вздрагивал, когда голос звучал без предупреждения. Не проверял дужки после каждой фразы призрака. Очки стали частью тела, как часы на руке. Как обручальное кольцо.

— На работу.

«Предсказуемо».

Вова включил первую передачу. Выехал из гаража — осторожно, чтобы ничего не зацепить. Закрыл ворота, выровнял машину. Вывернул на проспект.

Солнце било в глаза. Он опустил козырёк. Надел очки. Теперь он делал так иногда, сам не понимая, зачем.

Мир стал чётче. Резче.

Вова ехал по пустым утренним улицам. Город просыпался медленно — троллейбусы только начинали выползать из депо, дворники мели прошлогодний мусор, редкие прохожие шли на остановки с авоськами и сумками.

Весна пахла мокрым асфальтом и прелой листвой.

Вова свернул к больнице. Поставил машину на стоянку у служебного входа — там, где всегда ставил. Заглушил мотор.

Сидел минуту, крепко держа руль. Смотрел на приборную панель. Руки не дрожали. Как будто вчера ездил. Потом сказал вслух:

— Ну что, пошли, попутчик?

«Я всегда здесь».

В ординаторской на столе дымился чай в гранёном стакане.

— Ты сегодня рано, — констатировал Боря, не поднимая головы от «Медицинской газеты».

— Машину из гаража выгнал.

— С зимовки? — Боря поднял глаза. — Ну и как она?

— Живая. Аккумулятор чуть не подвёл.

«Это ты нас чуть не подвёл, — вмешался голос. — Опять на трамвае бы ехали».

— Отстань.

Боря посмотрел на него внимательно.

— Что ты всё время бормочешь, Вов? В отпуск не пора?

Доктор Никольский сел за стол.

— Тебе показалось.

Боря хмыкнул, но спрашивать дальше не стал. Вернулся к газете.

Плановая операция началась после обеда, но непрогнозируемо затянулась. Правосторонняя паховая грыжа у шестилетнего мальчика, но не обычная: третье ущемление за полгода.

Вова работал медленно, ювелирно. Спина ныла от напряжения, глаза слезились от яркого света операционной лампы, пот стекал под шапочкой и щипал виски.

Леонид Аркадьевич стоял рядом, чуть сбоку, с руками за спиной, молча. Боря ассистировал, держал крючок и внимательно наблюдал за действиями Вовы. Начал привыкать у того учиться. Из-за чутья, которое уже заметили все в отделении.

Тишину нарушали только звук наркозного аппарата, писк электрокоагуляции и звяканье инструментов на столе операционной сестры.

Вова выделял грыжевой мешок из элементов семенного канатика. Ткани казались отёчными, рыхлыми — после ущемления прошло слишком мало времени. Перчатки он натянул не по размеру, пальцы теряли чувствительность, всё выскальзывало.

Вова работал тупым путём: марлевым шариком, аккуратно раздвигая волокна. Вот и стенка грыжевого мешка. Пинцет предательски цеплялся не за белёсую брюшину, а за мелкие фасциальные перемычки. Где-то здесь должен был проходить тонкий семявыносящий проток — не толще миллиметра. Повредить его — значит обречь мальчика на бесплодие.

«Слева».

Вова замер. Скосил глаза на дужку очков, привычно торчащую из кармана.

«Слева», — повторил голос настойчивее.

Вова не шевельнулся. Он знал: при правой грыже проток должен уходить сзади и медиально — к лобку.

Значит, не влево. Как же так?

Призрак всегда подсказывал дельное, часто — жизненно важное. Но сейчас… этого просто не могло быть. Ну никак не могло же…

Вова медленно сместил палец в противоположную сторону — вправо, глубже по полю. Провёл вдоль задней стенки пахового канала, ища внутреннее кольцо.

И нашёл.

Сердце ёкнуло. Призрак подсказывал неправильно!

Там, где семенной канатик уходил в брюшную полость, пальцы нащупали характерное утолщение — шейку грыжевого мешка. Только теперь стало ясно: проток действительно был смещён. Но не туда, куда указывал голос. Глубже. Латеральнее. Под фасциальными перемычками.

В голове сделалось пусто, остались только рефлексы.

Вова аккуратно выделил шейку из окружающих тканей, стараясь не задеть сосуды.

Он взял её двумя зажимами, между ними рассёк мешок, убедился, что внутри нет петель кишки или сальника. Затем, отступив сантиметр от внутреннего кольца, перевязал шейку шёлковой лигатурой — высоко, насколько возможно.

«Я же сказал — слева», — елейно отметил призрак.

— Слышал уж, — огрызался Вова.

— С кем вы разговариваете, Владимир Николаевич? — Леонид Аркадьевич произнёс это удивлённо.

Вова застыл на секунду.

— С собой. Привычка. Проговариваю этапы.

Наставник молча посмотрел на него поверх маски. Секунды три. Потом кивнул.

— Продолжайте.

Через семь минут операция была закончена. Пальцы рук ныли от давления перчаток, но работали уверенно, без дрожи.

Вова поблагодарил всех и посмотрел на своего куратора. Тот, ничего не сказав, вышел. Боря, к удивлению, тоже молча накладывал повязку.

Анестезиолог начал выводить пациента из наркоза.

Вова снял перчатки в предоперационной и полез в карман. Развёл дужки.

«Справа было правильно. Слева — это я соврал. Хотел проверить — послушаешься или нет», — довольно объявил тут же призрак.

Вова стоял, держа очки в руке. Тишина в предоперационной звенела, в голове что-то пульсировало от нарастающей ярости.

— Ты понимаешь, что сделал? — процедил он тихо.

«Понимаю, попутчик. Более чем».

— Нет, не понимаешь. Это не разговор на кухне. Там ребёнок лежал!

Голос не ответил сразу.

«Любопытно было, — сказал он наконец. — Ты впервые не послушался. Сделал по-своему. Проверил. Это прогресс, попутчик».

Вова резко выдохнул.

— Какой к чёрту прогресс? Ты мог мне проток подставить под нож.

«Не мог, — спокойно ответил голос. — Ты бы не повёлся. Там, глядишь, и аккумуляторы привыкнешь вовремя заряжать…»

Вова сжал очки сильнее, чем нужно.

— Не делай так больше, — прошипел он так, что на стиснутых зубах запузырилась слюна.

«Посмотрим».