Дежурство начиналось в пятнадцать ноль-ноль и заканчивалось в восемь утра. Эти семнадцать часов советская медицина официально называла одной рабочей единицей, а Вова считал отдельной жизнью, несхожей с дневной ни по законам, ни по логике.

Ответственным дежурным сегодня был хирург Валерий Валентинович Грач — мужчина лет сорока пяти с лицом человека, которого жизнь давно не удивляет, но ещё не перестала раздражать. Грач знал своё дело, умел оперировать и умел спать в ординаторской так, что его дыхание было совершенно неотличимо от тишины — особый талант ночных хирургов.

Вова принял дежурство, обошёл палаты, проверил послеоперационных. В отделении общей хирургии лежало сорок восемь человек: семь — после плановых операций, четверо — после экстренных, остальные — на обследовании или в ожидании. Ничего острого.

В ординаторской Иван — он дежурил по гнойной хирургии — разливал чай и смотрел в окно на ноябрьский двор.

— Тихо пока, — отметил он.

— Не говори это вслух, — попросил Вова.

— Суеверие?

— Статистика.

Грач появился в ординаторской около пяти, выпил чай, сказал: «Вы здесь справляйтесь» — и ушёл в комнату отдыха. Это тоже было частью системы: ответственный врач присутствует номинально, интерны работают фактически, и всех это устраивает до тех пор, пока всё идёт без сбоев.

Очки лежали в кармане халата. Дужки сложены — договор соблюдался. Вова уже не думал об очках каждые пять минут. Они просто были — как ключи, как фонендоскоп. К удобному быстро привыкаешь.

Первый вызов пришёл в половине шестого вечера. Мальчик двенадцати лет — панариций третьего пальца правой кисти, скопление гноя под ногтевой пластиной. Классика приёмного покоя.

Вова осмотрел, объяснил маме: будет местная анестезия и небольшой разрез, волноваться не надо — через неделю всё заживёт. Мама кивала и смотрела на палец сына так, будто готовилась к худшему.

Операция заняла восемь минут. Вскрытие, дренирование, повязка. Мальчик держался хорошо — только один раз зашипел при анестезии.

— Молодец, — похвалил Вова.

— Больно было, — шмыгнул носом мальчик и глянул с лёгким недетским укором.

— Это честно. Анестезия — тоже больно. Зато потом — нет.

В кармане дужка чуть шевельнулась.

«Ты хорошо объяснил ребёнку про анестезию. Большинство просто колют и молчат».

«Не отвлекай», — плотно сомкнув губы, подумал Вова.

«И не пытался. Ты же уже закончил».

Второй случай — в половине восьмого. Девочка девяти лет, острый подмышечный лимфаденит, флюктуация есть. Абсцесс.

Вова пошёл к Грачу — постучал, подождал. Из-за двери донеслось равномерное дыхание.

Постучал сильнее.

Дыхание не изменилось.

В кармане дужка приоткрылась сама.

«Флюктуация есть — значит, созрел».

«Ты был врачом? — подумал Вова. — При жизни».

«Я был со многими врачами», — сухо ответил призрак. — А вот ты вскрывал такое. В прошлом месяце, с Леонидом. Помнишь разрез?»

— Помню, — шепнул одними губами Вова.

«Ситуация предсказуемая, — напутствовав призрак. — Иди».

Вова спорить не стал.

Разрез по нижнему краю, дренаж, повязка. Девочка спала под кетамином и ничего не почувствовала.

В три ночи привезли мальчика четырнадцати лет — острый живот, картина классическая: характерное начало болей, положительные симптомы воспаления брюшины. Анализ пришёл быстро: лейкоциты пятнадцать тысяч. Вова осмотрел пациента, позвонил Грачу по внутреннему телефону в ординаторскою.

Тот взял трубку — что уже было прогрессом.

— Аппендицит, — уведомил Вова. — Берём.

— Берите, — зевнул Грач и положил трубку.

Это означало: операция санкционирована, ответственность распределена, можно работать.

Иван готовил пациентку, Вова мылся. Истерику матери взяла на себя ночная дежурная из приёмника. В предоперационной было тихо — только гудение стерилизатора и шаги немолодой уже медсестры Тани. Она накрывала инструментальный стол с тем особым сосредоточенным видом, с которым люди делают привычное дело в непривычное время.

— Который час? — спросил Вова у зеркала.

— Начало четвёртого, — отозвалась Таня.

— Самое время для аппендицита.

— Все так говорят, — зевнула медсестра. — Но не все торопятся.

— Постараюсь не затягивать.

— Уж постарайся, — усмехнулся анестезиолог.

Операция прошла без осложнений. Отросток нашёлся быстро, располагался типично, перфорации не было. Вова работал уверенно — руки уже не думали о каждом движении, они просто знали следующий шаг.

Когда ушивал брюшину, поймал себя на мысли: это третий самостоятельный аппендицит. Счёт с Борей три — два.

Призрак молчал.

В половине пятого утра привезли подростка четырнадцати лет — порез тыла правого запястья стеклом. Пьяная компания, разбитая бутылка. Мальчик сидел в приёмном и держал руку в окровавленной тряпке — растерянный, протрезвевший и уже сожалеющий обо всём.

Вова осмотрел рану под лампой. Рваный порез поперёк запястья, три сантиметра, кровотечение остановлено давящей повязкой. Снял повязку аккуратно.

Сухожилие разгибателя второго пальца было рассечено наполовину — белые волокна торчали из раны, как оборванная верёвка.

— Понятно, — сказал Вова. — Сухожилие задето. Сейчас зашьём.

Он уже повернулся к медсестре — скомандовать операционную — когда в голове прозвучало:

«Нерв проверил?»

Вова остановился.

«Какой именно нерв?», — насторожённо подумал он.

«Поверхностная ветвь лучевого. Тыл кисти, первый межпальцевый промежуток. Проверь чувствительность».

Вова взял тупую иглу. Попросил мальчика закрыть глаза.

— Чувствуешь здесь?

— Нет.

— А здесь?

— Нет.

Вова посмотрел в рану внимательнее. Рядом с сухожилием — бледная нитевидная структура, чуть толще лески. Конец обрезан ровно. Нерв рассечён полностью.

Он выпрямился. В приёмном было тихо, только капала вода из крана и мальчик негромко сопел, не открывая глаз.

Нужен был Грач. Нерв — это уже не рутина.

Вова пошёл в ординаторскую. Постучал. Подождал. Толкнул дверь.

Грач спал — лежал на кушетке поверх одеяла, тяжело и неподвижно. Тумбочка рядом была приоткрыта. Вова скользнул взглядом — и сразу всё понял. Больше смотреть не стал.

Постоял в дверях.

Разбудить — можно. Грач проснётся, придёт, посмотрит. И либо скажет — «шей сам», либо попробует оперировать в нынешнем состоянии. Первое означало то же самое, что сейчас. Второе было хуже.

«Он не поможет, — отозвался голос. — Ты видел, как это шьют. Рискнёшь?»

Вова смотрел на Грача, поразмыслил несколько секунд и тихо закрыл дверь.

Пошёл в операционную.

Мальчика уложили, ввели кетамин. Таня накрыла стол. Иван стоял напротив — ассистировал, без вопросов.

Сухожилие Вова нашёл быстро и сшил уверенно — восьмёрочный шов, капроновая нить, четыре стежка. Это он умел.

Потом взял пинцет и осторожно развёл края раны, ища нерв.

Вот он. Бледный, с синевой — тоньше стержня авторучки. Проксимальный конец чуть втянулся в ткани. Дистальный лежал на месте.

— Хочешь сам шить нерв? — спросил Иван. — Грач знает?

— Нет.

— Тогда придётся отвечать тебе самому.

Вова продолжал, не ответив. Попробовал свести концы нерва. Не сходились — расстояние было небольшим, миллиметров пять, но натяжение не позволяло.

Он попробовал ещё раз. То же самое.

В операционной было тихо. Таня уставилась на инструментальный стол. Иван держал крючок и гипнотизировал рану.

Вова машинально скосил взгляд на карман, где лежали очки. Одна дужка — снаружи кармана. Заведомо отогнута.

«Тянется. Мешает. Обрати внимание на кисть», — откликнулся незримый консультант.

Вова внимательно изучал рану и вспоминал: травматология, дежурство, третий год института, хирург Ромашов сшивал нерв на тыле кисти. Кисть была выведена в разгибание. Именно для ослабления натяжения нерва.

Подумав, разогнул кисть и кивнул Ивану. Тот понял без слов — удерживал руку в этом положении.

Концы сошлись. Расстояние исчезло.

Вова взял иглу с капроном. Нить «пятёрка» — тоньше, чем для сухожилия. Сестра нашла в запасе. Он вспомнил движения рук хирургов, которые видел во время бессонных студенческих дежурств в городской травме. Там, по скорой, нервы шили почти через ночь — поток неприкаянных собутыльников и жертв кухонных драк был лучшим учителем. Вова повторял эту технику в морге потом не раз.

Он подцепил край оболочки.

Работал эпиневрально. Первый стежок через белёсый футляр. Второй. Третий. Четвёртый. Нить ложилась ровно, не прорезая ткани. Вова не дышал, ловя момент между ударами собственного сердца.

Нерв лежал ровно. Без натяжения. Вова аккуратно отсёк концы нитей. Теперь оставалось самое важное — сохранить эту хрупкую стыковку. Промыл рану, ушил кожу.

— Лонгету, — не оборачиваясь, бросил он сестре.

Иван продолжал держать кисть в разгибании, пока Вова накладывал гипс от кончиков пальцев до верхней трети предплечья. Теперь у нерва был шанс прорасти. Три недели неподвижности, а дальше — как повезёт с регенерацией.

Пока заканчивал, за окном операционной начало светать. Ноябрьский рассвет — серый, без торжества, просто темнота, которая становилась менее тёмной.

Таня убирала инструменты. Иван снимал перчатки.

— Нерв зачем шил? — спросил он тихо. — Можно было оставить.

— Можно, — согласился Вова. — Но тогда у парня на тыле кисти через год будет неврома и хроническая боль.

Иван помолчал.

— Откуда ты это знаешь?

— Работал в травме.

Вова снял перчатки. Руки слегка дрожали — он заметил это только сейчас, когда держать больше было нечего. Сунул кисти в карманы халата.

Задел очки.

«Руки трясутся, — проклюнулся голос. — Это не усталость».

Вова промолчал. Хорошо знал, от чего у него тремор. От ни с чем не сравнимого вкуса: когда делаешь всё правильно, пусть и наперекор инструкциям.

Это было весьма приятное ощущение.

«Так ты сам делал когда-то операции? — вместо того подумал Вова, обращаясь к призраку. — Откуда знаешь тонкости и терминологию?»

«Я наблюдаю», — коротко обронил голос.

«Только за врачами?» — Вова не собирался отступать на этот раз.

«Только за теми, кто может стать хорошим врачом. Пока они ещё могут стать».

Неявный комплимент Вове польстил.

«И всё же: ты сам жил когда-то? Тоже работал хирургом?» — мысленно наседал он.

«Не так, как ты думаешь. Я — совокупность. Займись делом. Ещё рано объяснять, что я такое. Может быть, и не придётся. Посмотрим…»

Грача Вова разбудил в семь — за час до конца дежурства. Доктор сел на кушетке, посмотрел тяжёлым взглядом.

— Ночью как?

Вова доложил коротко: панариций, лимфаденит, аппендицит, порез запястья с повреждением сухожилия и нерва.

— Нерв? — Грач поднялся. — Ты сам решил шить?

— Концы были ровные, диастаз небольшой. Кетаминовый наркоз проходил хорошо.

— Ты должен был меня разбудить.

Вова посмотрел на него. Потом на тумбочку с приоткрытой дверцей. Ничего не сказал.

Грач проследил взгляд.

Они помолчали вместе — секунд десять.

— Пойдём смотреть пациента, — сказал Грач наконец.

Мальчик лежал в палате, рука в лонгете, спал. Грач осмотрел повязку, проверил гипс. Кивнул.

— Внешне всё правильно. — Пауза. — Но это не снимает вопроса о субординации.

— Понимаю.

На планёрке в восемь тридцать заместитель главного врача Пётр Иванович Сухов выслушал доклад дежурной бригады и сделал паузу. Суховские паузы редко означали что-то хорошее.

— Никольский, — сказал он, — вы шили нерв без ведома старшего хирурга.

— Да.

— Это не вопрос. Это констатация. — Ещё пауза. — Вы оставили ответственного врача без информации. Случись осложнение — решение пришлось бы принимать вслепую.

Вова молчал. Это был единственно правильный ответ.

— Дисциплинарное замечание, — объявил Сухов. — Устное. Пока без занесения в личное дело.

Планёрка продолжилась. Разбирали следующих пациентов, другие ситуации. Вова сидел и смотрел в пол.

После собрания его догнал наставник Леонид Аркадьевич — в коридоре, тихо, без свидетелей.

— Покажи больного.

Они зашли в палату. Леонид Аркадьевич осмотрел руку мальчика — внимательно, не торопясь. Проверил положение лонгеты.

Ничего не сказал. Вышел в коридор. Вова — за ним.

— Откуда знаешь про выведение кисти при шве нерва?

— В травматологии видел. Когда работал медбратом.

Леонид Аркадьевич помолчал. Было видно, что он принял решение, но не торопится его озвучивать.

— В следующий раз — буди ответственного. Даже если он пьян. Даже если это неудобно. Даже если кажется, что справишься сам. — Пауза. — Понял?

— Понял.

— Хорошо. Рыцарство — это замечательно, пока не случается беды. А вот если случится — всех собак повесят. Оно тебе не надо. — Леонид Аркадьевич повернулся спиной. Потом остановился, не оборачиваясь: — Я говорил с анестезиологом. Он смотрел, как проходило.

Это было всё. Он ушёл.

Вова постоял в коридоре. За окном был серый ноябрьский день, ничем не отличавшийся от вчерашнего.

«Предсказуемо», — прокомментировал голос.

— Что именно? — спросил Вова вслух.

«Что ты поставил на себя».

Никольский сложил дужки. Пошёл писать историю болезни.