В ближайший выходной Гена позвонил рано утром.

Не заранее, не по договорённости, а именно внезапно, как будто что-то серьёзное произошло.

Ольга взяла трубку.

— Оль, а Вову можно?

— Он спит ещё. Вчера с дежурства.

— Да, я не успел его вечера предупредить. Помощь нужна.

— Кто там, — послышался сонный Вовин голос.

— Гена, — протянула ему трубку жена с недоумённым лицом. — У тебя же сегодня ничего не было.

— Видимо, теперь есть.

Он поговорил по телефону и начал собираться.

— Генка сообщил, что подскочит буквально через десять минут.

— Надолго? — насторожённо как-то спросила Ольга.

— Не знаю. Съезжу и вернусь.

— Куда?

— Да так. Он по делу. Машина нужна.

По Ольгиному взгляду было видно, что ответ её совсем не устроил.

— Ясно, — припечатала она наконец своим убийственным в последнее время словечком.

Из комнаты донёсся голос Зинаиды Петровны:

— Если по делу, значит, вернётся поздно.

— Почему такой вывод? — крикнул Вова, затягивая ремень.

— Потому что мужчины всегда так говорят, когда едут не по делу, а развеяться.

Пришлось моргнуть пару раз, чтобы переварить, что это сказал не призрак, а тёща. Однако… Он уже хотел съязвить в ответ, но не стал. Потому что Зинаида Петровна, как назло, снова попала почти точно. Дома и правда не сиделось. А Гена, при всех его опасных качествах, обладал одним несомненным даром: рядом с ним жизнь на время делалась острее, интереснее и понятнее.

Во дворе товарищ уже топтался у «Москвича», жевал жвачку и барабанил пальцами по капоту.

— Ты чего так долго? — спросил он. — Я уже решил, тебя перевели в примерные семьянины.

— Куда едем? — оборвал шуточки Вова.

— На толкучку.

— Зачем?

— Да ерунда. У Светки туфли не подошли. Хорошие, импортные. Жалко, если будут просто стоять.

Доктор Никольский косо посмотрел на него.

— Ты меня вытащил из дома ради туфель?

— А что, ты так на это смотришь, будто я тебя на вскрытие позвал? Давай, прокатимся, людей увидим. Ты в последнее время ходишь с лицом тигра, которому запретили мясо. Тебе полезно проветриться.

Вова усмехнулся и сел за руль.

— Смотри, если нас из-за твоих туфель посадят, я тебя в тюрьме оперировать не буду.

— Из-за туфель не сажают, — хмыкнул Гена. — Из-за глупости — бывает. Но это не наш жанр.

«Вот, — тихо заметил призрак. — Люблю самоуверенных. Они экономят время судьбе».

Дорога была недолгой. Ехали молча. Вова смотрел сквозь лобовое стекло, на просыпающийся летний город, на одинаковые дворы, на людей с авоськами, на июнь, который уже начинал теплеть по-настоящему. И чувствовал странное облегчение оттого, что не сидит в квартире и не занимается домашними делами, которых на сегодня Ольга с тёщей наметили целую кучу. Хотя бы час. Хотя бы два. Пусть даже с Геной, с туфлями и с толкучкой, которую он терпеть не мог.

— Ты сегодня тихий, — отметил товарищ.

— Я сегодня умный.

— Это пройдёт.

Толкучка жила своей обычной нервной жизнью.

Не как рынок, где всё выложено и все честно делают вид, что торгуют. Здесь никто не торговал. Здесь люди просто стояли. Слишком внимательно стояли. Держали в руках пакеты, коробки, свёртки, куртки на сгибе локтя, туфли в бумаге, магнитофоны в родных коробках — будто шли не продавать, а мимо проходили и случайно захватили с собой половину дефицита города.

Все говорили негромко.

— А, Геночка, — обрадовался какой-то худой мужчина в кепке, едва они подошли, — ты живой. Думал, тебя твоя врачебная братия уже окончательно отучила от нормальной жизни.

— Моя врачебная братия, — растянул губы в ухмылку Гена, — наоборот, расширяет мой кругозор. Вот, познакомься: доктор. Это Витя. Он никогда не врет, если это невыгодно.

— Очень полезное качество, — рассмеялся Вова.

— Наоборот, — вскинул ладони Витя, — вредит карьере.

Гена уже развернул бумагу и показал туфли. Женские, тёмные, явно хорошие. Даже Вова, которому в обуви важнее всего была способность не натирать, это видел. К ним почти сразу подошла дамочка в коротком плаще и с лицом человека, который заранее считает тебя жуликом, но всё равно торгуется.

— Чехия? — спросила она, не притрагиваясь.

— Лучше, — сказал Гена. — И не спрашивай.

— Размер?

— Не подошедший, — ответил он. — Оттого и стоим здесь, как последние коммерсанты.

Женщина фыркнула, но туфли всё-таки взяла в руки. Вокруг двигались люди. Кто-то шепнул «куртка есть», кто-то кому-то показал рукой на другой конец сквера, где, видимо, было что-то интереснее. Двое парней в спортивных штанах спорили из-за магнитофона. Старуха с сеткой, проходя мимо, бросила на всю эту публику взгляд, в котором было одновременно осуждение и тихое понимание.

Гена торговался легко. Даже с шуткой. Он вообще умел продавать не только вещь, но и чувство, что без этой вещи человек сейчас упустит особую удачу.

— Ты посмотри на каблук, — говорил он. — Где ты такой здесь ещё возьмёшь? В сельпо?

— Каблук я вижу, — отвечала женщина, — а цену вижу плохо.

Вова стоял в стороне, курил и смотрел по сторонам. Его здесь почти никто не знал, и от этого он чувствовал себя неуютно. Толкучка не любит людей без функции. Каждый должен быть понятен: продавец, покупатель, перекупщик, связной, шептун, наблюдатель. А человек, который просто стоит рядом и вроде как «с другом пришёл посмотреть» — всегда выглядит лишним.

— Расслабься, — посоветовал Гена, не оборачиваясь. — У тебя лицо, как у участкового на выпускном.

— Я и чувствую себя примерно так же.

— А ты не чувствуй. Пройдись, может, Ольге или себе что-нибудь присмотришь… или тёще.

Призрак хмыкнул:

«Ценная наука. Особенно в момент, когда ничего уже не поможет».

Вова хотел спросить, что он имеет в виду, но не успел.

Сначала изменился воздух.

Не в буквальном смысле. Просто толкучка вдруг шевельнулась чуть иначе. Один парень с коробкой под мышкой слишком быстро пошёл к выходу. Женщина с туфлями сразу вернула их Гене в руки, будто обожглась. Кто-то негромко сказал: «Пошли». Негромко. Но этого хватило.

Ещё через секунду к ним уже направлялись двое в штатском и один в форме.

Гена, несмотря на опытность, не сразу понял, что идут к нему. Он даже успел сказать женщине:

— Ну чего ты, цена нормальная…

Потом увидел лица.

И замолчал.

— Так, — сказал один из штатских. — Документы.

Второй уже смотрел на туфли.

— Продаём?

— Свои, — сказал Гена слишком быстро. — Невесте не подошли.

— Конечно, — ответил тот. — А это кто?

И окинул взглядом застывшего Вову.

Всё, что потом вспоминалось, вспоминалось кусками. Всё происходило быстро и всерьёз. Ещё минуту назад они просто стояли с туфлями. И вот уже чужая рука держит Гену за локоть, форма рядом, туфли снова завернули в бумагу, но уже не как товар, а как улику. Вова сказал что-то ненужное — кажется, что он с ним просто приехал. Его тоже взяли под локоть. Не грубо. Но настойчиво.

— Я вообще здесь…

— Потом расскажете, — оборвал человек в форме.

В машине, куда их посадили, Гена сначала попробовал улыбнуться.

— Слушайте, товарищи, ну смешно же. Из-за туфель?

Никто не ответил.

И Вова впервые увидел, как у Гены слезает с лица его обычная лёгкость. Это ещё была не паника. Не страх в чистом виде. А злое, сухое понимание, что сейчас шутка не сработала, а значит, ситуация перешла в другой жанр.

«Не суетись, — инструктировал призрак. — Сейчас легко стать самому себе хуже, чем врагом».

В отделении пахло пылью и сигаретным дымом. Их привели не в подвал и не в камеру, а к самому обычному кабинету со столом, шкафом и портретом.

Гену завели первым.

Вова остался в коридоре на стуле. Мимо ходили люди. За дверью слышались голоса. Не крики — это было бы почти облегчением. Просто вопросы, ответы, шорох бумаги. Один раз Гена засмеялся — коротко, неуверенно. Потом больше не смеялся.

У Вовы пересохло во рту. Он сидел, глядя в пол, и думал только об одном: как глупо. Как непредставимо глупо влететь вот так. Не на телевизорах, не на магнитофонах, не на общагах, а на женских туфлях, которые какой-то Светке не пришлись по ноге.

«Ты пока ещё выглядишь, как человек, — вклинился в ток мыслей призрак. — Не начинай сейчас превращаться в ходячее раскаяние».

«Спасибо», — уныло подумал Вова.

«Это я авансом».

Дверь открылась. Гену вывели. Он уже не шутил. Лицо стало суше, глаза — уже. На Вову посмотрел мельком.

— Отвечай спокойно, — бросил он. — И не умничай.

Гену увели дальше.

Потом позвали Вову.

Кабинет был самый обыкновенный. Стол, два стула, графин с водой, папка, в которую уже кто-то положил его сегодняшнюю дурость. За столом сидел мужчина лет сорока, в рубашке с закатанными рукавами. Лицо усталое, голос без злобы. Это почему-то пугало сильнее. Когда на тебя орёт дурак, ещё можно внутренне защищаться презрением. Когда на тебя смотрит человек, которому ты просто попал в работу, становится по-настоящему неуютно.

— Фамилия.

Вова назвал.

— Год рождения.

Назвал и это.

— Род занятий.

— Врач. Детская хирургия.

— Что делали на толкучке?

Вот тут он и начал сыпаться.

Не сразу. По чуть-чуть. С тем унизительным энтузиазмом честного человека, который уверен, что если он сейчас всё правильно объяснит, то его сразу поймут и отпустят.

— Я вообще не по этому делу. Мы с ним просто знакомы. Он заехал, предложил прокатиться. Я посмотреть пришёл, знакомых встретил…

«Обычная правда смелого человека выглядит лучше метаний труса», — с холодком отчеканил призрак.

— Каких знакомых? — прозвучал твёрдый вопрос милиционера.

— Да так, просто…

— То есть вы часто там бываете?

— Нет. Я имел в виду не там, а вообще…

— Вообще где?

И тут Вова сам услышал, как глупо, рыхло и подозрительно звучит его речь. Каждая новая фраза не спасала прежнюю, а только делала её похожей на следующую.

«Короче, — попытался спасти ситуацию призрак. — Ты не на экзамене. Лучше замолчи».

Вова осёкся.

Человек за столом смотрел на него терпеливо. Почти вежливо.

— Так.

— Я врач, — сказал Вова уже иначе. — Он мой институтский товарищ. Попросил подвезти. Поехали. Всё.

— Почему поехали именно туда?

— Развеяться.

— Интересное место для прогулок.

— Не спорю.

В кабинете на секунду стало тихо.

— С Геннадием давно знакомы?

— Да.

— Чем он занимается?

— Я не знаю.

— Неужели?

— Вместе учились. Где работает сейчас не знаю.

— Кто может подтвердить, что вы врач?

Вова уже открыл рот, чтобы сказать про больницу и отделение, но призрак перебил его мгновенно:

«Фамилию. Сейчас».

Он даже не сразу понял, о чём речь. Потом вспомнил. Женщина. Зампрокурора области. Недавний её внук. Тяжёлый. Испуганное лицо в коридоре. Благодарность. Телефон, который она сама писала ему на листке, хотя он тогда даже не понял зачем.

— Можете уточнить у… — сказал Вова и назвал фамилию. — Я её внука недавно вёл.

Голос у него был ровный. Без нажима. И от этого получилось убедительнее, чем если бы он пытался играть связями.

Мужчина за столом чуть изменился в лице. Совсем немного. Не испугался. Просто переспросил данные. Записал. Потом уже другим тоном спросил:

— В какой больнице работаете?

Вова назвал.

— Отделение?

Назвал и это.

— Телефон отделения знаете?

— Разумеется.

Дальше вопросы пошли по кругу, но уже без той липкой, настойчивой манеры, которой обычно давят на человека, когда видят, что он сейчас сам себя сдаст с хорошим темпом. Вова отвечал коротко. Даже слишком коротко. Сдерживался изо всех сил, чтобы снова не начать оправдываться.

Наконец милиционер закрыл папку.

— Пока свободны.

Слово «пока» он на самом деле не произнёс. Но Вова всё равно его услышал.

В коридоре стояли те же стулья, пестрели те же двери, витал тот же запах. Мир не изменился. Только доктор Никольский сам вышел в него уже другим — не потому, что поумнел, а потому, что впервые настолько телесно понял цену случайной ошибки.

Гену он увидел у другой двери. Его как раз выводили. Тот посмотрел на Вову быстро, без обычного своего веселья.

— Езжай, — сказал он. — Не торчи здесь.

— А ты?

— Потом.

И всё.

Вова хотел спросить ещё что-то, но его уже сопроводили дальше. Не грубо. Буднично. Будничность во всём этом была самой страшной частью.

На улице оказалось прохладнее, чем он помнил. Воздух ударил в лицо так, будто ему только что разрешили снова дышать полной грудью.

До машины пришлось ехать на такси. Сел, положил руки на руль и долго не заводил двигатель.

Внутри у доктора Никольского было пусто.

Не от облегчения. От унижения. Он спасся не потому, что оказался умнее. И не потому, что был чище Гены. Просто в жизни однажды подвернулся мальчик с правильной бабушкой, и эта фамилия сейчас легла вовремя на чужой стол.

«Сегодня тебя спас не характер», — отметил призрак. Тоже буднично, до оскомины.

Вова смотрел в лобовое стекло.

Люди шли мимо. Кто-то тащил сетку с картошкой. Кто-то спорил о цене на клубнику. Кто-то смеялся. Город жил своей самой обычной жизнью, и на этом фоне всё произошедшее казалось ещё нелепее.

«А ведь это были всего лишь туфли», — не унимался чужой голос в голове.

Вова наконец завёл мотор.

И только теперь по-настоящему почувствовал, насколько хрупкой оказалась вся его вторая жизнь.