Утром дома его прижали без всякого сговора.

Сначала Ольга. С лёгким упрёком и со спокойной точностью, которая в семейной жизни опаснее любой ссоры.

— Ты сегодня сможешь зайти узнать насчёт крана? — спросила она, ставя на стол чайник. — Я вчера уже второй раз в ЖЭК звонила.

— Смогу, — не стал отнекиваться Вова, не поднимая глаз.

— А насчёт телевизора? Ты обещал уточнить по талону.

— Уточню.

— Ты хоть слышишь, что я говорю?

Он поднял голову.

— Слышу.

Ольга посмотрела секунду, сверив по лицу: живёт ли в этом ответе правда.

— Тогда хорошо, — поставила она интонацией точку и отвернулась к плите.

Зинаида Петровна в это время резала хлеб. Резала ровно, тонко, как человек, которому всю жизнь легче даются твёрдые предметы, чем мягкие разговоры.

— Вова, — заговорила она, не глядя на него, — у тебя взгляд стеклянный.

— Не выспался.

— Недосып у людей делает глаза мутными, — парировала тёща. — А у тебя они ясные. Только пустые.

Он усмехнулся.

— Спасибо, Зинаида Петровна. Утро сразу стало добрее.

— Это не грубость. Это наблюдение.

Ольга поставила перед ним тарелку.

— Ты вообще сам думаешь? — вернулась она в разговор так же спокойно.

— В каком смысле? — Вова поковырялся в тарелке, отодвинул её и взял чашку.

— В прямом. Иногда мне кажется, что ты разговариваешь не со мной.

— А с кем?

— Не знаю. Но точно не со мной.

Вова замер с чашкой в руке. В груди вдруг неприятно кольнуло. Он внимательно посмотрел на Ольгу.

«Неужели догадалась?»

Та спокойно взяла его тарелку и подошла к раковине.

— Что, невкусно?

Он сделал глоток.

— Вкусно. Просто спешу. У меня обход.

— У тебя всегда обход, — обронила жена. Опять без раздражения. Просто как факт.

Доктор Никольский вышел из дома чуть быстрее, чем нужно было. На лестнице задержался, прислушался к собственному шагу, к утренней пустоте в подъезде, к тому, как остро всё звучит, — особенно сказанная ранее тихая, точная фраза.

«Видишь? Они чувствуют. Пока сами не понимают, что именно. Но чувствуют».

«Думаешь? — привычно откликнулся Вова мысленно на реплику постороннего голоса в своей голове. И тут же продолжил: — Всё равно я не пойму: что они сегодня ко мне прицепились? Глаза, видите ли, не такие…»

«А ты в следующий раз сам первый цепляться начни. Вот прям завтра».

«Поможет?»

«Конечно! Только ты по делу: почему чай остывший, рубашка не поглажена».

«Смешно», — прыснул Вова.

В больнице ему стало легче почти сразу.

Как только вошёл в приёмное, запах дома, чая и утренних вопросов отступил, а на первый план вышло то, что он понимал лучше всего: чужая тревога, лампы, звонки, спешка, каталка у стены, история болезни, которую кто-то уже исписал корявым почерком, и необходимость быстро отделять важное от лишнего.

Младенца привезли около девяти.

Мальчик, девять месяцев. Бледный, вялый, но ещё не обмякший окончательно. Мать держалась из последних сил и потому говорила быстро, беспорядочно, торопясь всё объяснить так, будто кто-то собирался её прервать.

— С вечера беспокойный… потом как будто отпустило… ночью опять начал кричать, ножки поджимает… рвало два раза… утром вообще какой-то не такой стал…

Боря уже стоял рядом и листал направление.

— Что со стулом? — спросил доктор Никольский.

— Сначала не было. Потом… как слизь какая-то. И кровь чуть-чуть. Я сначала думала, показалось.

Вова посмотрел на ребёнка. Живот не был надут сильно, но вёл себя нехорошо. Приступы боли шли волнами, с короткими промежутками странного затишья, в которые ребёнок не успокаивался, а как будто проваливался. И это было тревожнее

— Когда первый раз закричал? — спросил он.

Мать назвала время.

Боря поднял голову.

— Почти двенадцать часов.

— Больше, — сверился с циферблатом на стене Вова. — Уже больше.

Они осмотрели ребёнка вместе. Осторожно, быстро. Боря первым произнёс:

— Похоже на инвагинацию.

— Похоже, — согласился Вова.

Боря чуть оживился. Это было его сильное качество: в спорных случаях он собирался, а не терялся.

— Значит, можно попробовать консервативно. Рентген, расправление воздухом. Если расправится — хорошо, без разреза живота.

Вова посмотрел на него.

— Поздно.

— Не факт.

— Почти двенадцать часов по твоим заключениям, как кишка внедрилась в кишку, а по ответам матери — больше. Приступы с вечера. Кровь уже появилась. Чего ты хочешь дождаться?

— У детей бывает и дольше.

— Бывает, — почти съехидничал Вова. — А ещё бывает некроз. И тогда мы будем очень умные, только поздно.

Боря не обиделся. Он вообще в рабочих спорах редко обижался. Просто упрямо стоял на своей логике.

— Если расправится без операции, ребёнку же лучше.

— Если расправится, — повторил Вова. — А если нет? Пока мы будем пробовать, кровообращение дальше нарушится в кишке. Я бы не тянул.

В этот момент подошёл Леонид Аркадьевич. Выслушал коротко, не перебивая. Посмотрел ребёнка сам. Мать тут же напряглась, будто понимала: вот сейчас определяют не диагноз, а как у неё пройдут ближайшие сутки. А может, и вся дальнейшая жизнь.

— Инвагинация, — констатировал он. — Идём в операционную.

Боря уже хотел что-то добавить про возможность консервативного расправления, но Леонид Аркадьевич его опередил:

— По срокам поздно играть в аккуратность. Никольский, доступ делаете вы. Если получится расправить — расправите. Нет — дальше не геройствуйте, зовите меня.

Это было сказано сухо. Почти буднично. Но Вова сразу почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. И удовлетворение, и напряжение — всё смешалось в одно короткое:

— Понял.

Призрак отозвался почти сразу:

«Диагноз есть. Только не суетись от удовольствия. Начинается хирургия. Думай только о кишке».

Операционная была готова быстро. Младенцы в хирургии всегда делают пространство вокруг себя страшнее, чем взрослые. И случай вроде не сложнее, а ощущение, что любое неверное движение рядом с таким маленьким телом окажется вдвое рискованнее.

Серёжа-анестезиолог стоял у головы и бубнил по привычке, хотя руки у него работали спокойно и точно.

— Хорошо бы без сюрпризов, — по своему обыкновению проворчал он.

— Это вы сейчас кому? — поинтересовался Леонид Аркадьевич, который решил всё-таки поприсутствовать.

— Мирозданию.

— Оно вас не слышит. Начинайте.

Вова взял скальпель. Боря напрягся, приготовил салфетку.

Доступ сделал быстро. Без блеска, без дрожи и лишней осторожности, которая мешает не меньше торопливости. Когда вошли в брюшную полость и увидели инвагинат, стало уже совсем ясно: Боря был бы не прав. Петля в петле сидела плотно, ткани выглядели отёчными с багровым оттенком. Время ушло. Не катастрофически, но достаточно, чтобы не играть в щадящую тактику.

— Ну? — тихо поинтересовался Леонид Аркадьевич.

— Будем расправлять, — отрапортовал Вова.

— Пробуйте, — дал команду наставник и отошёл ровно настолько, чтобы не мешать и в то же время видеть операционное поле.

Вот здесь интонации призрака стали иными:

«Не дёргай». — Через мгновение прозвучало: — «Мягче выдавливай».

Вова старался, пытался поймать правильные движения.

«Не тяни кишку, держи участок выше. Ещё выше».

Никольский выполнил.

«Вот так. — И сразу предупреждение: — Не торопись радоваться, ещё не пошло».

Вова продолжал.

«Теперь пошло. Не сломай момент. Пусть Боря крючком вправо потянет».

Инвагинат поддавался плохо, но шёл. Пальцы у Вовы работали уже не ученически. Он чувствовал ткань, её сопротивление, понимал, когда давить, а когда только держать. В какой-то момент всё вдруг стало кристально ясным: и направление, и усилие, и тот предел, за которым полезное движение превращается в вредное.

— Да, — сказал Леонид Аркадьевич. — Так.

Это «так» было лучшей похвалой.

Через несколько минут инвагинация расправилась полностью. Осмотрели кишку. Неидеальная, но живая. Этого было достаточно, чтобы Вова вдруг поймал себя на внутреннем ликующем выдохе — коротком, хищном, почти мальчишеском.

Он справился.

Не один, конечно. Под присмотром. С помощью. Но руками — сам.

Когда ушивали, он уже слышал себя изнутри чуть громче обычного. Так бывает после удачной операции — ощущение, когда ты что-то потерял очень важное, долго искал, почти отчаялся и вдруг нашёл. Такое чувство.

После полного завершения Серёжа стянул маску, вытер лоб и сказал:

— Ну что, доктор, сегодня вам можно жить с чувством глубокого удовлетворения.

— Мне и без разрешения можно, — пошутил Вова.

— О-о, — протянул Серёжа. — Смотрите, как быстро растёт хирургическая гордыня.

Вова засмеялся.

Леонид Аркадьевич посмотрел на него коротко.

— Нормально. Ещё бы научились не торжествовать лицом раньше времени — совсем был бы толк.

И вышел.

Этого было достаточно, чтобы настроение окончательно поднялось. Даже больше, чем следовало.

А тут ещё призрак добавил:

«Заслужил. Теперь можно немного расслабиться».

«Спасибо, попутчик, — мысленно поблагодарил Вова».

Они с Сергеем оказались в ординаторской вдвоём почти случайно. Небольшое окно между делами, когда никто не дёргает, а внутри ещё бродит послевкусие удачи.

Коллега-анестезиолог открыл шкаф, достал стакан, налил воды.

— Красиво ты его расправил, — похвалил он. — Я думал, дольше провозимся.

— Я тоже думал, — признался Вова. Потом вдруг почувствовал тот самый лёгкий, дурной избыток сил, который толкает человека на ненужную свободу: — Давай закурим.

— Где?

— Да здесь.

Сергей посмотрел на него.

— Людмила Ивановна нас убьёт.

В голове Вовы воодушевился голос:

«Ничего страшного, — подначивал он. — Один раз только… Хотя курить, конечно, вредно».

— Да ладно, — непонятно кому отвечая, достал сигареты Вова. — Нам сегодня можно.

Это «нам сегодня можно» он произнёс уже почти с удовольствием — как человек, который только что выиграл у судьбы маленькую партию и решил, что заодно ещё имеет право нарушить правило для баланса.

Сергей усмехнулся.

— После этой операции ты как будто премию получил.

— Лучше.

— Что может быть лучше премии?

— Чувство, что я не зря здесь.

Они успели только прикурить.

Дым ещё не поднялся как следует, когда открылась дверь.

Людмила Ивановна вошла с пачкой историй болезни в руках, увидела дым, сигареты и их лица — довольные, расслабленные, ещё тёплые после операционной — и остановилась.

— Всё? — спросила она.

Никто не ответил.

— Оперировали — и теперь можно гадить там, где работаете?

Сергей сразу затушил сигарету.

Вова тоже. Слишком быстро. От этого стало ещё глупее.

Людмила Ивановна подошла ближе и посмотрела именно на него.

— Никольский, удачная операция — это не индульгенция. Пока у вас хороший день. Не надо его портить.

Сказала и положила истории на стол.

Ощущение было мерзкое. Ещё минуту назад он чувствовал себя победителем, а теперь — мальчишкой, которого справедливо поставили на место.

Сергей кашлянул.

— Ладно. Я пойду.

И исчез, оставив Вову одного рядом с пепельницей, в которой дымился недокуренный бычок.

Призрак молчал. И молчание это было тоже неприятное.

Домой Вова вернулся уже собранным.

Внутренне он держался за главное. За операцию. За слова Леонида Аркадьевича. За то, что сегодня действительно был хорош. Сигарета в ординаторской, Людмила Ивановна, утренние разговоры дома — всё это уже мысленно было сдвинуто на край картины. Как пыль, которую потом можно вытереть. А центр оказался чистый: диагноз поставил правильно, на тактике настоял, руками справился.

Ольга встретила на кухне:

— Устал?

— Нормально.

— Как день?

Прозвучал обычный вечерний вопрос, на который Вова мог ответить по-разному. Сказать: хорошо. Сказать: тяжело. Сказать: ребёнка оперировали, всё получилось. Мог даже подробно разложить всё по полочкам, но почему-то не захотел. Он в этот момент уже сидел внутри собственной удачи так плотно, что выбрал самый короткий путь.

— Рабочий день, — произнёс доктор Никольский с оттенком важности. — Нормально всё.

Ольга посмотрела на него в упор.

— Ясно.

Тёща подняла голову и смерила зятя привычным внимательным взглядом.

— Не похоже, что нормально. Праздничное настроение к числу нормальностей не относится.

Вова невольно усмехнулся.

— Может, и праздничное.

— Тогда хотя бы не делай вид, что с тобой можно разговаривать как с обычным человеком, — укорила Ольга. — А то спрашиваешь тебя одно, а отвечаешь ты совсем про другое.

Он уже хотел вспылить, но сдержался.

— Я сегодня ребёнка хорошо прооперировал.

Сказал и сразу понял, что этим ответом только подтвердил её правоту. Она же не про его результат спрашивала.

Ольга тоже это почувствовала.

— Вот и хорошо, — коротко произнесла она. — Я рада.

И отвернулась к шкафу.

На этом всё и кончилось.

Позже, когда в квартире стихло, Вова лёг поверх покрывала и закрыл глаза.

«Ну что, — пристал призрак. — Ребёнка спас. Старшую сестру раздраконил. Жену не услышал. Почти идеальный день».

Вова не ответил.

«Люблю такие, — продолжил голос неотвязно. — Именно с них обычно всё и начинает лететь к чёрту».

— Вот к нему и лети, — огрызнулся вслух, правда почти одними губами, доктор Никольский.

«С удовольствием, — внезапно объявил призрак. И добавил без тени иронии: — А сам справишься?»