Фраза «обрастать связями» нравилась Вове всё меньше.

В ней было что-то неприятно ботаническое: будто человек не живёт, не работает, не разговаривает с чужими взволнованными матерями под больничный запах варёной капусты, а просто стоит в тёплой воде и тихо пускает в стороны полезные корешки.

Так про него иногда говорил Гена — без злобы, почти с одобрением.

Вова часто вспоминал машинку «Малютку». Не то чтобы было жалко. Хотя и это тоже. Ольга постоянно затевала беседу про тяжёлую стирку и говорила невзначай, что старый пылесос совсем вышел из строя. Вова это знал. Древний агрегат даже в починку не принимали.

Призрак однажды заметил:

«Я бы разок поговорил с Геной».

— Ты о чём? Мы с ним и так каждый день разговариваем.

«Обсудил бы социальный набор».

— Что за ерунда?

«Не думаю, что «Малютка» была ерундой».

После спокойного разговора с Геной было решено, что семейный Вова имеет право получить талон на пылесос, телевизор и стиралку, если представится возможность. Вова не стал пользоваться этим через связи. Провёл внеочередную, бессонную ночь и они с Ольгой стали обладателями заветного талона на телевизор.

— Подождем, не страшно, — чирикала Ольга, рассматривая талон и целуя Вову в щёчку. Спасибо тебе.

Связи молодого доктора действительно множились. Не сразу и не сами собой — через палаты, разговоры, лишние пять минут у постели, которые никакой устав не учитывал. А потом именно эти пять минут приносили в блокнот нужные телефоны.

Одна мать, прежде чем забрать домой ребёнка после аппендэктомии, стояла у двери отделения и всё не решалась уйти. Мальчик Гриша, уже одетый, держал в руке пластмассовую машинку, а мама всё крутила в руках выписку.

— Владимир Николаевич, — сказала она наконец, — а если температура вечером будет тридцать семь и два — надо паниковать?

— Надо перемерить через час, — ответил Вова. — И не кутать его, как полярника. Если будет держаться — звоните. Телефон ординаторской я вам дал, давайте напишу домашний. Но дома я редко.

Женщина посмотрела с таким облегчением, будто он не про температуру сказал, а подписал ей амнистию.

Потом выяснилось, что у неё сестра работает в универмаге, где скоро должны были «выбрасывать» пылесосы. В советской торговле это слово звучало почти торжественно: не было — и вдруг появилось.

Через две недели женщина позвонила в ординаторскую. Смущённо. Говорила почти шёпотом:

— Владимир Николаевич? Это я, Гришина мама. Там… в общем… если вам ещё надо… завтра будут. Но с утра.

Пылесос Вова купил на следующий день. Отстоял очередь, назвал фамилию, получил коробку с надписью, от которой Ольга дома потом ещё два дня ходила довольная, как человек, неожиданно выигравший у судьбы маленькую, но принципиальную партию.

— Слушай, — пробормотала она, как-то вечером, тихо, — у нас становится как у людей.

Призрак хмыкнул.

«Видишь, как удобно. Лечишь ребёнка — через две недели дома пылесос. Успокоил мать — появился утюг».

«Ты, — мысленно сказал Вова, — если уж комментируешь, то хотя бы не в такие минуты».

«А когда ещё говорить? В этом и фокус: ты приносишь домой не взятку, а радость. А жене твоей в последнее время несладко на работе приходится, ты ей душу лечишь, считай».

Оля действительно после работы была особенно мрачной. Зато в выходные расцветала.

«Поехали лучше подработаем извозом, философ», — предложил доктор Никольский существу из очков.

«Правильно, тогда и о взятках не надо думать. И я все-таки попутчик, а не мыслитель».

У вокзала по вечерам стояли бомбилы. Рубль за километр. Чужих там не любили.

«Ты хочешь туда попасть, — отметил призрак, — но боишься последствий. Любопытно».

«Представляю их наверняка».

«Откуда ты можешь знать, что будет?» — возразил голос.

«Меня уже предупреждали. Когда-то я подвёз к вокзалу пассажира. Еле ноги унёс. Мне достаточно», — сознался Вова с сожалением.

«Ты думаешь об этом уже вторую неделю, так что, может, рискнуть? Глядишь, получится».

«И так клиентов полно. Зачем мне ещё?»

В этот момент рядом с трамвайной остановкой проголосовал мужчина.

— Шеф, подкинь до вокзала за трешку. Опаздываю.

«Люблю совпадения. Ты только что говорил, что тебе это не нужно», — почти промурлыкал призрак.

— Поехали, — решился Вова быстро.

«Репутация своего среди бомбил, а не лишний трояк с пассажира — это манит. Правда?» — ворковал в голове голос.

Вокзал был недалеко, они подъезжали.

«Шкуру свою я буду подставлять. Не ты», — парировал Вова.

— Ну как без риска?

Пассажир расплатился и вышел. Машина пошла на разворот, как дорогу перегородили двое.

Один сказал через окно:

— Мы тебя предупреждали.

— Я здесь не стою, просто пассажира привёз.

— Ты, наверно, непонятливый или дурак. Выходи из машины.

Второй всё это время внимательно всматривался в Вовино лицо, потом шагнул ближе и воскликнул:

— Владимир Николаевич! Доктор, здравствуйте.

— Ты чё, его знаешь? — спросил первый.

— Да нормально всё. Это наш человек. Потом объясню.

Крупный посмотрел на Вову ещё раз, развернулся и пошёл к своей машине.

«Опять тебе повезло, — заметил призрак. — Помогает основная специальность».

Молодого парня звали Саша. Он ездил на белой «шестёрке» с чуть поцарапанным крылом. Недавно Вова лечил его дочь.

— Подрабатываете? — спросил Саша. — Правильно. Познакомлю со всеми — трогать не будут. И правила расскажу. — Потом добавил: — Я сам с приборостроительного. Инженер. По совместительству — народный перевозчик.

После этого они разговорились легко, будто встретились здесь не впервые. Саша рассказал, что у дочки всё хорошо, у жены преподавательские часы в техникуме, зарплаты не хватает, как у всех, а извоз — это не романтика, а арифметика.

— Я сначала стеснялся, — признался он. — Думал, инженер всё-таки. Потом понял: стесняться надо, когда денег дома нет.

Вова с этим согласился сразу. Он стал, не боясь, подъезжать к вокзалу. Никто его больше не беспокоил.

Постепенно знакомство с Сашей выросло в товарищество. Стали звать друг друга в гости, познакомили жён. Ольга с Леной быстро нашли общий язык. Общение помогало отвлекаться от рутины. И Оля как-то посвежела, получив подругу. От своих институтских она была очень далека, а на работе общение не клеилось.

Вове нравились связи, никак не перекликающиеся с Гениным бизнесом.

А когда доктор Никольский получил приглашение от отца своего пациента прийти на день рождения — он растерялся.

Арсен навещал сына каждый день. Мальчика оперировал не Вова — Леонид Аркадьевич. Вова только ассистировал, потом следил, объяснял, успокаивал, переводил медицинский язык на человеческий.

Но Арсен, кажется, запомнил именно это. Через месяц он встретил Вову возле рынка.

— Доктор, — сказал он, взяв его обеими руками за локоть, — ты с женой в субботу свободен?

— А что?

— День рождения. Приходите.

— Да неудобно, — растерялся Вова.

— Владимир Николаевич! — Арсен почти обиделся. — Неудобно, когда человек спасает сына, а ты потом мимо проходишь. А в гости — удобно!

Вова пообещал подумать и скрылся с чувством неловкости, будто его позвали в чужую, слишком личную жизнь.

«Боишься?» — поинтересовался призрак.

«Просто не понимаю, зачем туда идти», — признался Вова всё с той же растерянностью.

«Потому что зовут».

«В больнице многие благодарят. Не ко всем же домой ходить».

«Не каждого зовут домой», — отметил голос.

«Мы почти не знакомы. И Ольга ещё неизвестно что скажет».

«С Ольгой проще. Она поймёт раньше тебя», — так долго призрак пререкался редко.

«Что поймёт?»

«Здесь нет выгоды. Только отношения. Вспомни, как она с радостью ходит к Саше и Лене. Ты вообще очень многого не замечаешь о своей жене».

«Хорошо, человек позвал нас к столу — мне непонятно, что за это полагается делать в ответ», — развил свои сомнения Вова.

«Сходи, — очень просто посоветовал призрак. — Иногда полезно посмотреть, как живут другие. Заодно пациента проведаешь».

Вечером Ольга, выслушав его сбивчивое объяснение, удивилась только одному: почему он решил, что от таких приглашений надо отказываться.

По дороге Вова волновался больше, чем перед трудной планёркой. Жена надела тёмное платье «на выход» и новые туфли, которые помог достать Гена. Туфли были не чета зимним сапогам — хотя бы потому, что одного цвета.

«Ты как будто на экзамен идёшь», — не стал сдерживаться призрак.

«Там всё понятнее».

«Где?»

«На экзамене».

«Верно. Там хотя бы ясно, за что ставят оценку».

Арсен встретил так, будто они не пришли в гости, а наконец вернулись туда, где их давно ждали.

Вова огляделся. В квартире было светло, шумно и спокойно. Не богато, но большой стол уже был заставлен тарелками: лаваш, зелень, мясо, не известные ему закуски. Людей собралось много, все с приветливыми лицами. Разговаривали громко, смеялись, передавали тарелки — и всё было без суеты.

— Это доктор Владимир Николаевич, — говорил Арсен. — И Ольга — жена доктора.

Ольге понравилось, как с ней разговаривали. Интересовались увлечениями и профессией. Подкладывали на тарелку, спрашивали, удобно ли, наливали понемногу и внимательно слушали, когда она отвечала.

Тосты шли один за другим: за хозяина, за родителей, за детей, за дом, за гостей. За врача — отдельно. За жену врача — тоже отдельно, и это Ольгу совсем покорило.

Потом поднялся старик с мягкими глазами и сказал не длинно, но так, что за столом стало тише. Говорил о том, что во всех профессиях каждый или остаётся человеком, или должен уйти. А в медицине — тем более.

Вова слушал и чувствовал себя неловко. Хотя его благодарили за работу. За то, что он оставался рядом, когда другим было страшно.

На обратном пути моросил слабый дождь.

— Вот умеют же люди жить и отдыхать, — сказала Ольга.

— А мы не умеем?

— Мы тоже, но по-другому. У них это как будто с рождения.

Призрак молчал почти до самого дома.

«Что притих?» — позвал Вова уже во дворе.

«Думаю о прибыли».

«О какой?»

«Которую ты сегодня получил».

Вова усмехнулся.

Ольга повернула голову с удивлением.

— Ты чего?

— Да так. Хорошо было.

— Точно, — согласилась она. — И как-то по-особенному. Тебя уважают.

После Арсенова дня рождения Вова ещё несколько дней вспоминал не стол и не тосты, а эти Ольгины слова.

В больнице финансовые изменения, происходящие с ним, замечали всё чаще.

Первым среагировал Боря. В ординаторской после обхода он, как обычно, разбирал истории болезни. Поднял глаза на Вову, скользнул взглядом по куртке, по джинсам и сказал без всякой зависти, а почти задумчиво:

— Исключение из комсомола, как я погляжу, пошло тебе на пользу.

Вова засмеялся.

— Думаешь, в этом всё дело?

— Вижу, — сказал Боря, — твой материальный базис серьёзно укрепился. Ты в какую весовую категорию теперь записался?

— Просто… подработал немного. Извоз.

— Извоз, говоришь? Ну-ну. Главное, чтобы курсовую устойчивость не потерял.

— Ты меня осуждаешь?

— Я? — Боря даже удивился. — Нет. Мне просто интересно, когда ты спишь.

Леонид Аркадьевич ничего не говорил. И это было предсказуемо, как говорил призрак. Ему было безразлично, кто в чём ходит, если руки у человека росли как надо — или хотя бы учились расти. Однажды, правда, он глянул на Вовины часы — новые, не слишком кричащие, но заметно лучше прежних, — и только буркнул:

— Хорошо бы, чтобы стрелки на них отмеряли не глупость.

На этом тема была закрыта.

Зато молодые медсёстры начали смотреть внимательнее. Не все, конечно. Но некоторые. Одна задерживала руку, когда подавала историю болезни. Другая вдруг стала спрашивать у Вовы совета по поводу совершенно нехирургических вещей: то ли про отца, то ли про давление у бабушки — хотя в больнице специалистов хватало и без него.

Несколько молодых мамаш в палатах тоже неожиданно принялись говорить не только о детях. Кто-то улыбался слишком долго. Кто-то благодарил слишком тепло.

Вова сначала не понимал. Потом понял и начал раздражаться. Не из пуританства — просто от усталости.

«Поздравляю, — съехидничал голос. — Теперь на тебя смотрят не только как на врача».

«Очень рад».

«Зря. Это редко упрощает жизнь».