Вскоре в отделение гнойной хирургии положили мальчишку лет семи с флегмоной стопы. Наступил на ржавый гвоздь, дома мазали чем попало, довели до температуры и распухшей ноги. Мать почти всё время сидела у перевязочной и вздрагивала от любого звука.

После процедуры Вова пристроился рядом на скамью и спокойно объяснил, что гной вышел, антибиотики работают и ходить мальчик будет.

— Точно?

— Точно.

Она тогда впервые за два дня улыбнулась.

Потом выяснилось, что работает женщина в магазине бытовой техники и знает, когда и что приходит, кому звонить и на кого можно сослаться.

Другое полезное знакомство произошло после очередной аппендэктомии. Отец девочки всю ночь ходил по коридору с таким лицом, будто держится только из вежливости, чтобы никого не трясти за халат. Вова после операции вышел к нему сразу и сказал, что всё прошло нормально, перитонита нет и паниковать уже не нужно.

На следующий день тот пожал ему руку и предложил помощь, если потребуется. Работал он в «Доме быта». Через такие места в городе проходило столько вещей и людей, что один знакомый иногда стоил половины магазина.

Призрак комментировал эти сцены с переменным удовольствием:

«Смотри-ка, — говорил он, — ты купируешь воспаление, а заодно выращиваешь инфраструктуру».

«Я ничего и никого не выращиваю».

«Конечно. Ты просто хороший мальчик в белом халате. А люди сами почему-то запоминают твой телефон».

Иногда голос раздражал. Иногда был прав до такой степени, что хотелось взять очки и сунуть их за батарею. Но Вова уже давно понял одну неприятную вещь: призрак не помогает осуществлять его желания. Он просто называет вещи своими именами.

А потом схема сработала почти без усилий.

Женщина из магазина бытовой техники встретила его в больничном коридоре через месяц после выписки сына. Принесла яблоки, коробку конфет и долго благодарила.

— Владимир Николаевич, если что-то надо будет… — привычно лепетала она. Раньше доктор Никольский на такое отвечал что-то вроде «Ну что вы» и «Это моя работа».

А вот тут почти машинально вырвалось:

— Да, вообще-то, нужен телевизор.

Сказал — и сразу почувствовал, как неприятно стало внутри. Будто что-то тонкое лопнуло. Ещё не совесть даже, а её младший брат — неловкость.

Женщина не удивилась. Даже обрадовалась, что благодарность можно наконец превратить в понятное дело:

— Цветной? — спросила она деловито.

— Хотелось бы, — уже смущаясь, лепетал теперь он.

— Попробую узнать.

— Если трудно, не надо.

— Да нет, — заверила она, — вы же нам помогли.

Когда ушла, Вова стоял в коридоре у окна и почему-то смотрел не на улицу, а на своё отражение в стекле.

«Вот видишь, — заметил голос, — это вовсе не трудно».

«Ничего противоправного», — подумал Вова, словно бы защищаясь.

«Разумеется. Ты просто попросил нужную вещь в правильный момент. Высший пилотаж невинности».

«Это благодарность», — болезненно сглотнул доктор Никольский.

«Да? А где заканчивается благодарность и начинается взятка?» — не стал сдавать позиции голос.

Вова сжал зубы.

— Я сам разберусь, — сказал он вслух негромко, но жёстко.

Не в карман, не в очки — прямо перед собой, как говорят человеку, который зашёл слишком далеко.

Призрак сразу замолчал. Но между ними словно бы пробежала трещина.

Один раз пациент принёс обогреватель.

Новый, аккуратный, финский, с красивой решёткой и длинным шнуром. Его притащил отец мальчика после выписки. Поставил у двери ординаторской и сказал:

— Это вам. От нас.

— За что? — спросил Вова.

— За отношение.

Это было объявлено без лести, без двусмысленности, без того тяжёлого прищура, с которым люди иногда делают «благодарность», заранее проверяя, не откажется ли врач достаточно убедительно. Просто за отношение.

Вова попытался вернуть.

Мужчина даже обиделся.

— Вы думаете, я не понимаю? — возмутился он. — Я всё понимаю. Вы ночью к нам три раза заходили, хотя могли и не заходить, как другие. Вы жене моей объясняли, как ребёнок спать будет после наркоза, потому что она боялась. Вы с пацаном моим в шашки играли, когда он выл перед перевязкой. Возьмите. Не деньги же.

И ушёл.

Вова остался с обогревателем посреди коридора, как человек, которому внезапно вручили вещдок по делу о собственном нравственном состоянии.

«Вот, — откликнулся голос негромко, — очень тонкая зона».

«Ты про что?» — устало подумал доктор Никольский.

«Не взятка. Но уже и не просто "спасибо"».

«Помог лучше бы».

«Домой понесёшь?»

«Наверное».

«Значит, уже решил».

«Слушай, хватит про нравственность. Я тут как дурак с обогревателем посреди коридора…»

Старшая медсестра Людмила Ивановна как раз прошла мимо, увидела коробку, посмотрела на его лицо и сказала только:

— Если не ваш — уберите с прохода. Если ваш — тоже уберите с прохода. И ушла.

Обогреватель он всё-таки взял.

Принёс домой.

Поставил в комнате.

Ольга обрадовалась.

— Вот это вещь, — восхищённо протянула она, сверкая глазами. — У мамы ноги зимой всё время мёрзнут.

Зинаида Петровна окинула взглядом коробку, потом зятя.

— Благодарные пациенты? — спросила она. То ли действительно холодно, то ли Вова это придумал.

— Да.

Тёща кивнула. Ничего больше не сказала. Но кивок был такой, что Вова весь вечер чувствовал его затылком.

Через несколько дней доктору Никольскому позвонили прямо в ординаторскую.

— Владимир Николаевич? Это Тамара Сергеевна. Из магазина.

Он не сразу вспомнил. Потом понял: мать мальчишки с флегмоной стопы.

— Да, слушаю.

— Телевизор пока трудно. Но к нам машинки привезли. «Малютки». Немного совсем. Я вам один талон отложила, если нужно.

Вова машинально посмотрел на часы. До конца смены оставалось ещё три часа.

— Спасибо, — сказал он. — Большое спасибо.

— Только сегодня забрать надо. Иначе уйдёт.

Когда повесил трубку, внутри сразу появилось то неприятное, знакомое уже чувство: будто жизнь опять предлагает не совсем честное короткое решение.

«Малютка» была вещью почти легендарной. Маленькая стиральная машина — пластмассовый бак с моторчиком. Не дефицит уровня автомобиля, конечно, но для молодой семьи — почти роскошь. Особенно когда стирали руками, в ванной, по вечерам.

Ольга о такой говорила уже не раз.

«Поздравляю, — съехидничал призрак. — Технический прогресс решил проверить твою нравственность через носки и простыни. И это очень интересно».

«Что, решил порыться в грязном белье?»

«Напомни: обогреватель был случайностью?»

«Иди к чёрту».

«Не получится. Я уже знаю, что будет дальше».

Вова отработал до вечера, заехал за талоном и только потом встретился с Геной.

Тот сел в машину и закурил в приоткрытое окно.

— Чего такой задумчивый?

Никольский достал драгоценную бумажку из кармана.

Гена посмотрел. И по-настоящему удивился.

— «Малютка»?

— Сегодня привезли.

— И ты мне это показываешь зачем?

— В смысле?

— В прямом. Забирай домой. Ольга обрадуется.

Вова молчал.

Машинка действительно была нужна дома. Очень нужна. Он даже представил: жена стоит рядом и трогает крышку ладонью, как тогда — полки на стенке.

— Ты же говорил, у вас очередь на обмен сейчас, — возразил Вова. — За машинку можно две куртки взять. Или магнитофон.

Гена задержался на нём взглядом в несколько долгих секунд.

— И что?

— Тебе нужнее для дела.

Призрак тихо засмеялся:

«Редкий случай. Человек меняет стиральную машину на возможность когда-нибудь купить стиральную машину».

Гена всё ещё смотрел на Вову с выражением, которого у него почти никогда не бывало: без насмешки, без прищура, без привычной внутренней арифметики.

— Ольга не убьёт, если узнает?

— Не должна.

— Сильно любишь?

— При чём тут это?

— При том. Большинство мужиков на твоём месте уже бежали бы домой стирать бельё символом семейного счастья.

Вова усмехнулся.

— У нас пока и руками нормально стирается.

— Идиот, — сказал Гена неожиданно спокойно, открывая дверцу. Но талон взял и вдруг добавил: — Ладно. Теперь я точно знаю, что тебя можно брать в дело.

— Из-за стиральной машины?

— Нет. Из-за того, что ты не хватаешь первым. Это сейчас редкость.

Призрак после паузы негромко уточнил:

«Заметил?»

«Что?»

«Он сейчас не благодарил. Но проверка пройдена».

«Какая ещё проверка?»

«Та, которую ты ничего не знал. На вшивость».

Малютку благополучно поменяли в этот же вечер на набитую сумку импортных модных тряпок. Гена выглядел очень довольным.

Талоны в жизни советского человека становились отдельной религией. Генин бизнес требовал их много. И компаньоны договорились караулить их по очереди.

Самым неприятным для Вовы оказалось не стоять за талонами ночью — поскольку дежурства в хирургии тренируют. Хуже было осознавать, что другие люди, ожидающие рядом, становятся помехой.

Через пару дней в этой постоянной гонке Вова топтался около универмага, где к четырём утра все уже знали друг друга в лицо. Курили без остановки. Отпрашивались у соседей, чтобы сходить вздремнуть в машине. Обязательно кто-то подбегал «только спросить», явно пробуя пролезть ближе к двери.

Один мужчина в дублёнке чаще всех повторял:

— Я только отойду погреться. Я здесь стою.

Начало мая действительно выдалось очень холодным, особенно в предрассветный час.

И каждый раз, когда мужчина возвращался, очередь смотрела с одинаковой молчаливой ненавистью.

Вова поймал себя на том, что тоже смотрит так же.

И это ощущение ему не понравилось.

Раньше очередь казалась чем-то временным, почти нелепым. Теперь он уже думал иначе: если простоять ночь и уйти без талона на телевизор или пылесос — ночь как будто украли.

«Поздравляю, — не сбавлял оборотов призрак. — Ты начал эмоционально инвестировать в дефицит».

«Я надеялся, ты утомился и наконец помолчишь», — вздохнул Вова, потому что сам он очень устал.

«Не могу. Это очень увлекательный антропологический эксперимент».

Под утро открылись двери магазина.

Толпа не побежала. Но внутри у всех что-то резко подобралось, как перед стартом.

И Вова вдруг понял ещё одну неприятную вещь: он тоже ждёт этого момента с азартом.

Гена потом смеялся:

— Видишь? Советская власть делает из человека спекулянта раньше, чем он успевает понять, что уже торгует.

Вова не смеялся. Он всё чаще ловил себя на том, что просто устаёт. Не только физически. Как будто внутри всё тоже начинает изнашиваться. Днём — палаты, перевязки, истории болезни, наставник, который по-прежнему видел любую его небрежность за десять метров. Вечером — извоз или очереди. Ночью — расчёты. И всё это ради того, чтобы дома стояла стенка, потом, может быть, новый телевизор, а дальше что-нибудь ещё, потому что после приобретения одной вещи — сразу хотелось следующую.

Ольга, к счастью или к несчастью, радовалась всему этому без философии.

Когда Вова однажды притащил в дом пылесос, который пока даже не был их пылесосом, а числился промежуточным звеном в Гениной схеме, она первым делом провела ладонью по корпусу и сказала:

— Красивый.

— Не наш, — ответил Вова.

— Жалко, — сказала она с такой искренностью, что он засмеялся.

И вот в такие моменты опять хотелось заработать ещё. Не для роскоши. Для вот этой её нормальной, простой радости, в которой не было ни жадности, ни понтов, ни желания жить «не хуже людей». Ей просто хотелось, чтобы дома было хорошо.

Общие с Геной дела понемногу продвигались вперёд, через маленькие удачи, ночные бдения, знакомства и телефоны, записанные на обороте медицинской справки.

Пару раз Вова всё-таки ездил к общежитиям иностранных студентов. Но внутрь не совался. Ждал в машине или неподалёку. Гена заходил один. Возвращался с сумкой или налегке с фразой:

— Сегодня пусто. Поехали.

У этих поездок был свой особый воздух. Не то чтобы страшный. Скорее напряжённый. Будто всё вокруг немного не твоё: двор, лица, чужая речь, тёмные окна общаги.

Студент из Сирии вышел через пять минут. Улыбчивый, в модной куртке, с пластиковым пакетом, который в советском городе выглядел почти так же вызывающе, как красный кабриолет. Они быстро обменялись информацией, с минимумом слов, на каком-то смешанном языке жестов, цифр и давно отработанного доверия. Потом Гена сел обратно в машину, положил пакет на заднее сиденье и сказал:

— Поехали.

Вова завёл двигатель и вдруг подумал, что во всей этой схеме именно он выглядит самым нелепым.

«Хороший симптом, — заметил голос. — Самое время задуматься, как провести вечер».

Дома было спокойно. Ольга расставляла в стенке новые книги. Зинаида Петровна сидела с журналом в кресле, протянув ноги к обогревателю. Старый чёрно-белый телевизор бубнил что-то про международную обстановку. На кухне остывал чайник.

Вова сел на диван и вдруг поймал простую мысль: весь нынешний уют держится на другой работе — той, о которой нельзя рассказать дома, как о нормальном рабочем дне. Жена и тёща всё ещё считают, что, пропадая ночами, он таксует.

Ощущение было не трагическое. Никакой высокой вины он не чувствовал. Скорее медленное, вязкое понимание: жизнь потекла двумя руслами. Пока они уживались рядом. Но что будет, если однажды придётся выбрать только одно?

— Ты задумался, — отметила Ольга, проходя мимо с вазой в руках.

— Есть немного.

— О чём?

Он посмотрел на неё.

Можно было сказать правду. Не всю, конечно. Но кусок. Что денег нужно больше. Что Гена предложил дело. Что дело серое. Что ему самому не очень спокойно. Она бы не закричала, не устроила сцену. Ольга вообще редко делала резкие движения. Она бы просто села, помолчала и потом сказала что-нибудь очень тихое — и от этого стало бы ещё тяжелее.

— О работе, — ответил он.

Жена кивнула.

— Ты в последнее время всегда о ней думаешь.

— Приходится.

— Только ты себя не потеряй, — серьёзно попросила Ольга. — А то у тебя иногда лицо такое, будто часть тебя куда-то ушла, а остальное сидит здесь.

Она объявила это просто, почти мимоходом, и ушла на кухню.

«Что, — тут же отозвался голос, — сам разберёшься?»

Вова поднял голову.

В комнате было по-домашнему тихо. В стенке отражался свет торшера. На кухне звякнула чашка. За окном слабо шумел вечерний двор.

— Да, — сказал устало он.