Вова всё время думал о долге, но Гене не звонил. Тот объявился сам, через три дня.

Встретились в кафе у рынка. Внутри всегда было полутемно, на столах стояли бутылки с мутноватой минеральной водой, а официантки ходили с утомлённым и безразличным видом. Для деловых разговоров такие места подходили идеально: никто никого не запоминал, все были уставшими, раздраженными и занятыми поеданием своих котлет.

Гена заказал шницель, два кофе и пирожное.

— Слушай внимательно, — объявил он, — потому что я не люблю повторять.

Вова попытался пошутить, но друг продолжил серьёзным тоном:

— Чтобы не было такого, что ты сначала влезаешь в дела, а потом начинаешь уточнять правила… Поэтому вникай сразу.

Он говорил спокойно, почти лениво, но за этой леностью чувствовалась точность человека, который давно всё продумал.

Генина невеста училась в институте, где было много иностранцев: арабы, африканцы, несколько иранцев, какие-то ребята из Сирии. Эти студенты жили своей особой жизнью — параллельно городу и почти вне его. Два раза в год, иногда чаще, они ездили домой. Возвращались через Стамбул. И всегда не с пустыми руками.

— Берут, конечно, для себя, — объяснял Гена. — Но потом понимают, что здесь можно выгодно продать. Джинсы, куртки, футболки. Не золотая жила, но поток хороший. У себя в общаге они спихивают это друг другу и нашим — понемногу. А я беру всё сразу.

— На какие деньги? — спросил Вова.

— На разные.

— Очень содержательно.

— Учись, — посоветовал Гена без тени иронии. — В нашем деле избыточная откровенность — прямой путь к неприятностям. — Он отпил кофе. — Но самое сложное не в этом. Шмотки — только одна половина. Они нужны нам тут. А там хотят нашу технику. Телевизоры, радиолы, магнитофоны, стиралки, пылесосы. Всё, что у нас достаётся с боем, там тоже высоко ценится. Понимаешь?

Вова понимал. Именно поэтому и молчал.

— Мы берём здесь технику, — продолжал Гена. — Через талоны. Через связи. Иногда просто стоим ночами в очередях и потом выкупаем. Следом часть продаём втридорога, часть меняем на их шмотки, которые тоже продаём с большой выгодой. Деньги крутятся дважды: сначала на технике, потом на тряпках.

Вова повертел чашку в пальцах. В этот момент в голове прозвучало: «Уже считаешь?»

«Нет», — умение огрызаться мысленно он тоже за минувшие месяцы отточил на пять баллов.

«Врёшь».

— Слушай… а почему вообще я? — произнёс Вова вслух.

Гена посмотрел на друга с лёгким удивлением.

— В смысле?

— У тебя полгорода знакомых. Кооператоры, таксисты, продавцы. А тут — детский хирург.

— Вот именно, — приподнял Гена уголки губ. — И закурил. Некоторое время молчал, глядя куда-то поверх Вовиного плеча. — Помнишь, как ты меня водить учил?

Вова тоже усмехнулся.

— Это где ты чуть ворота гаража не снёс?

— Не чуть. Я снёс.

Призрак тихо хмыкнул:

«Прекрасное начало криминальной карьеры».

Гена не слышал.

— Я тогда уже права купил, — продолжал он спокойно, — а ездить боялся. Каждый раз, когда трогался — машина обязательно глохла. В руль вцеплялся, будто над пропастью на нём висел, передачи переключать не мог в нужное время. — Он отпил кофе. — Но дело не в машине. Ты тогда ни разу не начал умничать и делать вид, будто лучше меня, хотя это так и было в плане вождения. А вот основная масса наших «друзей» именно так бы и поступила.

Вова пожал плечами.

— А смысл?

— Вот именно. Ты нормальный был. Свой. Без вот этого… — Гена покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово: — Без гнили. — Он сказал это буднично, без нажима, как говорят о чём-то давно решённом. — В институте все друг друга знали. Кто стучит. Кто жмётся. Кто чужие деньги считает. Кто потом обязательно начнёт выкручиваться. За тобой грешков не водилось.

— Очень трогательная характеристика, — вырвалось у Вовы, и он поймал себя на мысли, что использовал реплику призрака.

— А ты думаешь, это мало? — Гена усмехнулся. — Полгорода умных. Вторая половина — порядочных, а чтобы и то и другое сочеталось — пойди найди. — Он поставил чашку на клеёнчатую скатерть. — И машина у тебя есть. И водишь спокойно. И крутиться не боишься. Как увидел, что ты таксовать начал, — я вообще успокоился.

— Почему?

— Потому что это значит: деньги тебе нужны. И зарабатывать ты их не стесняешься.

Призрак подал голос неожиданно тихо:

«Плохая новость».

«Какая?» — говорить на два фронта, мысленно и вслух, тоже стало качественно проработанным навыком доктора Никольского.

«Он действительно тебе доверяет, — уведомил голос. — Но есть и хорошая».

«Неужели».

«Ум и порядочность можно продавать», — обронил призрак как-то сухо.

— Короче, — продолжал Гена. — С тобой можно ехать ночью и не думать потом, куда делась сумка или что на утро ты внезапно решишь стать самым честным человеком в городе.

Вова усмехнулся.

— Звучит, почти как признание в дружбе.

— Не обольщайся. Дружба дружбой, а телевизоры отдельно. — Гена, улыбнулся и добавил: — Ты — врач. Молодой. Детский хирург. Это даже лучше, чем если бы ты был профессором. Профессоров боятся. А молодых жалеют и любят. Ты постоянно общаешься с родителями пациентов. У кого-то торговля. У кого-то склад. У кого-то брат в универмаге. У кого-то муж в «Доме быта». Догадываешься, к чему я веду?

— Догадываюсь, но это уже не совсем….

— Законно? — подсказал Гена. — Конечно. Но ты ещё скажи, что очередь за пылесосом — это законно организованная форма счастья.

Призрак захихикал.

«Он мне нравится, — вынесли вердикт в Вовиной голове. — Циник без претензий на мораль — редкая и полезная порода».

«А по существу есть что добавить? Или так и будешь стебаться?» — ввернул доктор Никольский во вторую линию диалога.

«Конечно: статья сто пятьдесят четвёртая УК РСФСР. Хорошо, если отделаетесь исправительными работами. А у вас и сговор, и группа… это… от двух до семи — с конфискацией».

Вова посмотрел на Гену. Тот ел шницель и говорил о чужих куртках, телевизорах и стиральных машинах с той же лёгкостью, с какой другие обсуждают футбол. Для него всё это уже давно было не приключением, а ремеслом.

«Вот это действительно заразно», — продолжал голос в голове.

«Что?»

«Когда человек перестаёт пренебрегать риском».

— А общежития? — спросил Вова вслух, возвращаясь к «внешней» беседе. — Там ведь за всеми смотрят.

Гена пожал плечами.

— Смотрят.

— Кто?

— Те, кому положено смотреть. Но фарцовка — не их главная любовь. Им политика интересна, а не кроссовки. Если не наглеть, не бегать туда каждый день и не светить лицом, можно жить.

«Можно, — вкрадчиво ввернул голос. — До поры — как гласит поговорка».

— Осторожность нужна, — добавил Гена уже серьёзнее. — Я же не зову тебя с полным багажником телевизоров в общагу. Тебе туда лучше поменьше соваться. У тебя больница, имя, халат, пациенты. Каждый должен делать то, что у него хорошо получается.

— А если поймают?

— За что именно? За то, что ты стоял в очереди за телевизором? За то, что знаешь продавщицу в магазине? За то, что подвёз человека? Ничего они не «ловят» из воздуха. Им нужен человек, который совсем идиот. А ты вроде не идиот.

Гена сказал это почти ласково.

Доктор Никольский поймал себя на том, что кивает. Не словам даже, а той спокойной уверенности, с которой они были произнесены. Рядом с Геной всё выглядело проще. Будто кто-то уже прошёл этот маршрут раньше, отметил опасные места и оставил подробную инструкцию — тебе же остаётся только не испортить.

«На этом маршруте очень тонкий лёд», — отозвался призрак.

«Что ты предлагаешь?»

«Верить действиям. Не словам».

На следующий день Гена приехал в больницу сам. Без своей обычной расслабленной уверенности. Быстро поднялся по лестнице в хирургическое отделение и нашёл Вову в ординаторской.

— Слушай, дело есть.

Никольский сразу понял: что-то серьёзное.

— Что случилось?

— У Ленки племянник разбился. Во дворе. На стройке лазили. Его в травму положили.

— Сильно?

— Не знаю. Сказали — операция будет.

Он говорил спокойно, но слишком коротко. Так обычно говорят люди, которые стараются не показать тревогу.

— Сколько лет?

— Девять.

Вова встал.

— Пошли.

Травматология находилась на два этажа выше. Потрёпанное отделение с узкими коридорами, запахом гипса, йода и мокрых тряпок. Возле поста дежурной медсестры сидела женщина в пальто и плакала, закрыв лицо руками.

— Это мать, — тихо сказал Гена.

Вова, уточнил диагноз при поступлении у сестры, подошёл к ординаторской. Постучал. Заглянул внутрь.

Заведующий травматологией, грузный лысеющий мужчина по имени Игорь Борисович, поднял голову от рентгеновских снимков.

— Володя? Чего тебе?

— У вас мальчик поступил. С переломом бедра. Можно про него уточнить?

— А-а… со стройки который. — Он устало потёр переносицу. — Сейчас на вытяжение положили. Посмотрим. Возможно, остеосинтез.

Вова кивнул.

— Игорь Борисович… если можно — присмотрите.

Тот глянул внимательно:

— Родня?

— Нет. Знакомые люди. Почти родственники.

Призрак тихо заметил:

«Очень быстро расширяется территория собственности».

Вова хотел сделать вид, что не услышал, но мысленно спросил:

«А ты как бы поступил?»

«Непредсказуемо».

«Не юли».

«Ты же уже сказал. Небольшой обман про «почти родственника» в нашем здравоохранении только на пользу. Все так делают».

Мальчика перевели в двухместную палату к вечеру. Формально мест не было, но одно всё-таки нашлось. Вова сам сходил в приёмное, договорился с дежурным врачом, поговорил с сестрой на посту в отделении, потом с санитаркой. Всё произошло по-советски: не через систему, а через людей.

Перед операцией он отдельно подошёл к анестезиологу.

— Серёг, посмотри внимательно пацана. Он худой очень. И мать там уже на грани.

Анестезиолог вздохнул.

— Володь, я всех внимательно смотрю.

— Я знаю. Но всё равно.

Тот усмехнулся.

— Ладно. Раз просишь.

Во время операции Вова стоял у стены операционной в шапочке и маске. Не ассистировал — просто смотрел. И почему-то переживал сильнее, чем за некоторых своих пациентов.

«Любопытно, — отметил призрак. — Ты ведь даже не родственник».

Операция прошла спокойно.

Вечером Вова ещё раз поднялся в травму. Мальчик отходил от наркоза тяжело, плакал и всё время просил пить.

Вова посидел рядом минут двадцать. Потом принёс из ординаторской маленький алюминиевый чайник с водой и осторожно смочил юному пациенту губы. Мама мальчика смотрела со слезами благодарности.

Гена утром уже стоял в дверях ординаторской.

— Ну, как?

— Всё нормально будет, — успокоил Вова. — Полежит, срастётся кость. Главное — не дёргаться сейчас.

— Ты как будто своих лечишь, — тихо заметил Гена.

— А какая разница?

Призрак негромко усмехнулся:

«Опасная фраза для человека, который собирается зарабатывать на своих связях».

Через неделю они сидели в кафе у рынка. За соседним столиком двое знакомых Гены, которым он недавно представил друга, шумно спорили из-за каких-то джинсов.

Один из них заметил, как Вова расплатился.

— Ничего себе у врача кошелёк.

В голосе прозвучало то ли удивление, то ли лёгкая насмешка.

Гена даже не повернулся.

— У хорошего врача всегда есть деньги, — произнёс он спокойно. — А Вова хороший врач.

Он сообщил об этом без пафоса, как очевидный факт. И почему-то именно после этой фразы Вова впервые почувствовал, что Гена воспринимает его уже не просто как знакомого с машиной.

Вышли на улицу покурить, и приятель сказал:

— Спасибо за содействие. Сестра Ленкина рыдала, когда рассказывала, какой ты врач. Внимательный и человечный….

— Да, ладно. Ты просил. Как иначе?

— Вот теперь хочу тебе сказать яснее. Бизнес начинается не

с техники, не с джинсов и не с общаги. С обычных палат, мокрых простыней, кашляющих детей и матерей, которые неделю не спят и поэтому готовы запомнить каждого, кто с ними говорил по-человечески.

Дальше шли молча. Вова понимал, что не был хирургом-гением. Также Вова знал и другое: он умел садиться на край кровати и объяснять. Не так, как любят некоторые врачи — коротко, сверху вниз и с оттенком раздражения, а по-человечески.

«Теперь понял, что он в тебе покупает?» — поинтересовался призрак.

«Просвети».

«То, за что в больнице тебе даже не платят».