Рыцарь атаковал — не так, как големы или культисты. В его движениях не было ни механической предсказуемости, ни фанатичной ярости. Он двигался как опытный боец — расчётливо, экономно, каждый шаг выверен до миллиметра. Меч описал широкую дугу, и Тацумаки пришлось отпрыгнуть, а не блокировать: лезвие несло на себе странную, искажающую ауру, которая рассекала её телекинетический барьер, как масло.

Красные огоньки в прорезях шлема вспыхнули ярче, когда рыцарь пошёл в повторную атаку. Он бил без остановки, не давая ей времени на концентрацию, — колющие выпады сменялись рубящими, меч то и дело менял траекторию, заставляя её уклоняться снова и снова. Тацумаки стиснула зубы. Ей не нравилось уклоняться. Ей нравилось атаковать.

Она выбросила руку и сжала телекинез вокруг его торса, пытаясь обездвижить. Рыцарь замер на долю секунды — а потом рванулся с такой силой, что невидимая хватка лопнула, и по залу разнёсся звон, похожий на разбитое стекло. Он сделал выпад, целя ей в сердце. Она ушла в сторону, но кончик меча всё же чиркнул по рукаву, и ткань разошлась, обнажая тонкую царапину на коже.

— Быстрый, — процедила она.

— Не только быстрый, — заметил Джин-Ву. Его тени уже обтекали рыцаря с флангов, пытаясь сковать его движения. — Он адаптируется. Чувствуешь? Он читает твой телекинез. Как будто знает, куда ты ударишь.

Действительно. Рыцарь уклонялся от атак, которые она ещё даже не нанесла. Он не мог предвидеть — он чувствовал. И это чувство было знакомым. Слишком знакомым.

— Пси-энергия, — прошептала Тацумаки, холодея. — Он использует пси-энергию. Как я.

Она присмотрелась к ауре рыцаря. Сквозь красное свечение проступало что-то ещё — слабое, едва заметное, но несомненное. Зелёное. Искажённое, изломанное, но зелёное. Такое же, как у неё.

— Он из твоего мира, — произнёс двойник. — Точнее, из очень похожего. Архитектор не просто выдернул тебя одну. Он выдёргивал псиоников из разных реальностей. Экспериментировал. Этот рыцарь — результат одного из экспериментов. Его сила искажена, но основа та же. Ты чувствуешь это.

— Я чувствую, — она сжала кулаки. — И это меня бесит.

Рыцарь снова атаковал. На этот раз он целился не в неё — он метнулся в сторону, к Джин-Ву, который как раз выводил тени на ударную позицию. Меч рассёк воздух, и три теневых солдата разлетелись клочьями тьмы, не успев даже замахнуться. Джин-Ву отступил, но рыцарь не стал его преследовать. Его целью по-прежнему была Тацумаки. Как будто он чувствовал в ней главную угрозу. Или главную жертву.

— Он охраняет Осколок, — сказал Джин-Ву. — Но он также охраняет что-то ещё. Смотри.

Тацумаки проследила за его взглядом. За спиной рыцаря, в стене, были вмурованы доспехи. Десятки, может быть, сотни. Все одинаковые. Все пустые. И под каждым — табличка с символами, которых она не могла прочитать, но значение угадывалось без слов. Имена. Это были имена. И одно из них — на постаменте, где только что стоял рыцарь, — светилось тем же слабым зелёным светом. Его имя. Последнего выжившего.

— Это не страж, — произнесла Тацумаки. — Это пленник. Он не охраняет Осколок. Он прикован к нему.

Рыцарь замер, услышав её слова. Меч в его руке дрогнул. Красные огоньки в прорезях шлема мигнули — и на мгновение стали зелёными. Своими. Настоящими.

— Помоги, — прохрипел он. Голос был человеческим, надломленным. — Я не могу… он держит… Осколок… он питается…

Договорить он не успел. Красное свечение вернулось, поглотив зелёное. Рыцарь взревел — на этот раз не словами, а чистой болью, — и бросился на Тацумаки с удесятерённой яростью. Меч рассёк воздух, и ей пришлось выставить барьер — не телекинетический, а физический, из обломков каменного пола. Меч вонзился в камень, как в масло, и Тацумаки отбросило ударной волной.

— Джин-Ву! — крикнула она. — Держи его! Мне нужно добраться до Осколка!

— Сделаю, — коротко ответил он.

Тени хлынули со всех сторон — не для атаки, а для сдерживания. Они обвивали ноги рыцаря, тянулись к рукам, к мечу, замедляя каждое движение. Рыцарь рвал их, как паутину, но на смену уничтоженным приходили новые. Джин-Ву стоял в стороне, сосредоточенный, бледный, и по его лицу стекал пот — он держал всю эту армаду одной лишь волей. Тацумаки рванула вперёд.

Она пронеслась мимо рыцаря, едва не задев плечом его меч. Телекинез вынес её к алтарю, и она схватила Осколок обеими руками.

Красный камень был горячим. Обжигающе горячим. Он пульсировал в её ладонях, и каждая пульсация отдавалась в трещине, в костях, в зубах. Контакт был мгновенным — и видение накрыло её с головой.

Но на этот раз она была не одна.

Она чувствовала Джин-Ву рядом — не физически, а как-то иначе, через Осколок. Его присутствие было холодным, собранным, но под ним скрывалась та же боль, что и у неё. Боль потери. Боль одиночества. Боль воина, который видел слишком много смертей. Осколок связал их на каком-то глубинном уровне, и они падали в видение вместе.

Сначала была тьма. Не та, что в Некрополе или в Монастыре, — другая. Тьма до начала времён. Тьма, в которой ещё не существовало ничего: ни света, ни звука, ни материи. Только сознание. Древнее. Бесконечное. Одинокое.

«Я было первым».

Голос звучал не снаружи. Он звучал внутри — в каждой клетке, в каждой мысли. Он был одновременно шёпотом и громом, лаской и ударом.

«Я было до Предтеч. До Архитектора. До всех. Я — Изначальное. То, из чего вышли все реальности. То, что останется, когда все реальности падут».

Тацумаки увидела Его. Не глазами — у неё не было глаз в этом видении. Она ощутила Его всем существом. Колоссальное. Непостижимое. Спящее в ядре этого мира — и не только этого. Оно было везде и нигде. Оно было самим пространством, самой материей, самой жизнью.

И Оно умирало.

«Предтечи были созданы Мной, чтобы хранить равновесие. Архитектор был создан ими, чтобы помогать им. Но Архитектор возжелал большего. Он предал Предтеч. Раздробил их на Осколки. А Меня — погрузил в сон. Теперь он питается Моей силой. И твоей трещиной. И каждым Осколком, который ты собираешь».

Видение расширилось. Тацумаки увидела цепь — огромную, опоясывающую ядро планеты. Цепь была сплетена из той же энергии, что и Система, и на каждом её звене горели знакомые символы. Архитектор сковал Изначального Предтечу. И теперь использовал его как источник энергии для своей Системы.

«Трое из семи Осколков пробудились, — продолжал голос. — Когда проснутся все — когда ты соберёшь их воедино, — цепь разорвётся. Я проснусь. И мир… закончится. Ибо Моё пробуждение есть конец всего».

— Почему? — прошептала Тацумаки, и её голос прозвучал в пустоте, как удар колокола. — Почему твоё пробуждение — конец?

«Потому что Я — это баланс. Когда Я сплю, миры существуют. Когда Я просыпаюсь, они возвращаются в Меня. Это не зло и не добро. Это — естественный цикл. Но Архитектор хочет прервать цикл. Он не хочет, чтобы Я проснулось. Он хочет заменить Меня. Собрать Осколки. Использовать твою трещину. И стать новым Изначальным. Единственным. Вечным».

Видение начало угасать. Цепь, Изначальный, пустота — всё отступало, как прилив. Но прежде чем тьма полностью рассеялась, Тацумаки услышала последние слова:

«Ты стоишь перед выбором, дитя бури. Собрать Осколки — значит разорвать цепь и пробудить Меня. Не собрать — значит оставить цепь и дать Архитектору завершить его план. В обоих случаях мир умрёт. Но есть третий путь. Ты должна найти его сама. Ибо даже Я не знаю, что ты такое. Ты — аномалия. Ты — то, чего не должно было существовать. Возможно, ты — единственная, кто может сломать оба пророчества».

Тьма рассеялась.

Тацумаки снова стояла в зале Колыбели. Четвёртый Осколок лежал в её руке, но теперь он не был горячим — он был тёплым, почти уютным. Рядом стоял Джин-Ву, бледный как мел. Он тоже видел. Он тоже слышал. И он смотрел на неё так, как не смотрел никогда раньше.

— Ты поняла? — спросил он.

— Поняла, — она убрала Осколок в карман. — Архитектор хочет стать богом. Изначальный хочет проснуться и уничтожить всё. А я — аномалия, которая должна найти третий путь.

— И ты знаешь, какой?

— Пока нет, — она повернулась к рыцарю.

Он стоял на коленях. Без меча. Без ауры. Доспехи потускнели, шлем дал трещину, и из трещины сочился зеленоватый свет — слабый, угасающий. Когда Осколок был взят, его связь с ним оборвалась. Архитектор больше не контролировал его.

— Спасибо, — прохрипел рыцарь. Его голос был человеческим. Усталым. — Я ждал… так долго… думал, что никто не придёт.

— Я пришла, — Тацумаки подошла к нему. — Как тебя зовут?

— Не помню, — он покачал головой. — Архитектор стёр. Но я помню… зелёное пламя. Я помню тебя. Ты — та, кто сражалась с лысым. Та, кто не сдалась. Я видел твой бой. Он показывал мне. Чтобы сломать. Но это… не сломало. Ты… стала сильнее.

Тацумаки сжала зубы. Архитектор показывал этому рыцарю её поражение. Её боль. Её унижение. Пытался сломать его, как пытался сломать её. Но не смог. Ни с ней, ни с ним.

— Ты свободен, — сказала она. — Уходи. Покойся.

Рыцарь поднял голову. Зелёный свет в трещине шлема стал ярче — на мгновение. А потом погас. Доспехи осели на каменный пол пустой скорлупой. Он ушёл — туда же, куда ушли миллиарды душ из Монастыря. В покой. В тишину. В свободу.

Тацумаки постояла над ним секунду. Потом повернулась и пошла к выходу.

— Четыре, — произнесла она. — Осталось три.

— Ты знаешь, где пятый? — спросил Джин-Ву, догоняя её.

— Знаю. Тихий океан. Подводное подземелье «Бездна Мариан». Чхве говорил, что туда трудно попасть.

— Я решу этот вопрос, — сказал Джин-Ву. — У меня есть доступ к ресурсам, о которых Чхве не знает.

— Отлично. Значит, сначала — в Сеул?

— Да. Нам нужно перегруппироваться. И ещё… — он помедлил, — …ты должна кое с кем встретиться.

— С кем?

— С председателем Гун-Хи. У него шестой Осколок. И он не отдаст его без разговора.

Тацумаки вздохнула. Бюрократия. Переговоры. Вежливые улыбки. Она ненавидела всё это. Но Осколок есть Осколок. Если нужно поговорить — она поговорит.

Они поднялись на поверхность. Ледяной ветер ударил в лицо, но Тацумаки почти не заметила его. Четыре Осколка пульсировали в кармане. Трещина внутри неё стала шире — она чувствовала это по тому, как пространство вокруг слегка подрагивало, — но теперь это не пугало её. Страха не было. Была цель.

И ещё — голос. Голос Изначального. Его последние слова звучали в её голове снова и снова.

«Ты — то, чего не должно было существовать».

— Знаешь, — произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь, — мне это говорили и раньше. Но обычно — как оскорбление. А он сказал это как комплимент.

— Может, так и есть, — отозвался Джин-Ву.

Они сели в самолёт. Впереди был Сеул. Впереди был шестой Осколок. И Архитектор — где-то там, в тенях, — всё ещё ждал. Всё ещё наблюдал. Всё ещё верил, что всё идёт по его плану.

Он ошибался.