Самолёт летел над Тихим океаном уже шестой час. За иллюминаторами была только тьма — густая, беззвёздная, какая бывает только над водой вдали от берегов. Тацумаки сидела, откинувшись в кресле, и смотрела в эту тьму невидящим взглядом. Три Осколка пульсировали в кармане куртки — чёрный, золотой, белый — и каждый бился в своём ритме. Иногда ритмы совпадали, и тогда по телу пробегала странная дрожь, как будто что-то внутри неё отзывалось на их зов.

Трещина стала шире. Она чувствовала это без всяких приборов — по тому, как пространство вокруг неё то и дело подрагивало, по тому, как телекинез иногда срывался на самых простых действиях, по тупой, ноющей боли где-то в груди, которая не проходила уже второй день. Двойник молчал — то ли давал ей отдохнуть, то ли сам был истощён после Монастыря. Тацумаки не спрашивала. Ей было почти приятно побыть наедине с собой.

Почти.

— Ты не спишь, — произнёс Джин-Ву.

Он сидел напротив, в кресле у противоположного иллюминатора. Его глаза были закрыты, но Тацумаки знала, что он не спит. Тени вокруг него едва заметно колыхались — верный признак бодрствования.

— Не хочу, — ответила она.

— Боишься кошмаров?

— Я не боюсь ничего.

— Значит, кошмары боятся тебя, — он открыл глаза и посмотрел на неё. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня — резкие черты, тёмные глаза, бесстрастное выражение. — Что ты видела в Монастыре? Когда коснулась Осколка.

Тацумаки помолчала. Она не привыкла делиться. Вся её жизнь была чередой битв, в которых она сражалась одна. Но сейчас рядом был кто-то, кто не пытался её использовать — по крайней мере, пока. И это было… странно.

— Души, — сказала она наконец. — Миллиарды душ. Всех, кого уничтожили Предтечи. Они заперты в Осколках. И чтобы закрыть трещину, нужно их освободить.

— Освободить — как?

— Не знаю. Осколок сказал: «Услышь и запомни». Я услышала. Теперь, наверное, нужно запомнить. Или понять. Или… — она покачала головой. — Не знаю. Но я узнаю.

Джин-Ву кивнул. Он не стал задавать новых вопросов — он вообще умел молчать так, что это не было неловко. Тацумаки ценила это умение. В мире было слишком много людей, которые говорили без остановки, не понимая, что тишина иногда полезнее слов.

— Архитектор знает, — произнёс он после долгой паузы.

— О чём?

— Обо всём. О том, что ты собираешь Осколки. О том, что мы работаем вместе. О том, что ты услышала души. Он следит за нами с самого начала.

— Пусть следит, — она пожала плечами. — Я не прячусь.

— И зря.

Она хотела ответить резкостью, но что-то в его голосе заставило её промолчать. Не страх — предчувствие. Джин-Ву редко говорил что-то просто так. Если он считал, что прятаться стоило — значит, у него были на то причины.

— Думаешь, он нападёт? — спросила она.

— Он не нападает, — Джин-Ву покачал головой. — Он манипулирует. Он создал Систему, чтобы контролировать охотников. Он создал Врата, чтобы ослабить человечество. Он перенёс тебя сюда, чтобы использовать твою силу. Он не воин. Он кукловод. И если он узнает, что мы стали союзниками, он изменит правила игры.

— Как?

— Не знаю. Но скоро узнаем.

Тацумаки хотела ответить, но не успела. Пространство вокруг неё дрогнуло — не физически, а как-то иначе, на уровне восприятия. Свет в салоне мигнул. Тени Джин-Ву взметнулись, принимая защитную форму. И в следующее мгновение перед ней возник Он.

Это не было полноценное явление — скорее проекция, сотканная из полумрака и мерцающих помех. Высокая фигура в балахоне, скрывающем лицо. Руки — длинные, тонкие, с непропорционально длинными пальцами — были сложены перед грудью. От фигуры не исходило ни тепла, ни холода, ни маны, ни пси-энергии. Только ощущение чужеродности. Глубинной, фундаментальной.

— Архитектор, — произнёс Джин-Ву, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на ненависть.

— Суверен Разрушения, — ответила фигура. Голос был лишён интонаций, как у Системы, но в нём чувствовалась насмешка. — И Ураган. Какая трогательная пара. Я наблюдал за вами. Вы неплохо справляетесь.

Тацумаки вскочила. Её аура вспыхнула зелёным, готовая ударить, но Джин-Ву жестом остановил её.

— Это проекция, — сказал он. — Его здесь нет. Это иллюзия.

— Не совсем, — возразил Архитектор. — Я здесь — в той мере, в какой мне нужно быть здесь. Я пришёл не сражаться. Я пришёл поговорить.

— Мне не о чем говорить с тобой, — прошипела Тацумаки.

— О, у нас много тем для разговора. Например, твоя трещина. Ты чувствуешь её, не так ли? Она растёт. Каждый собранный Осколок приближает тебя к точке невозврата. Ты думаешь, что собираешь их, чтобы закрыть разрыв, но на самом деле ты делаешь ровно то, что нужно мне. Ты — мой инструмент, Тацумаки. Ты была им с самого начала.

— Я не инструмент, — её голос дрожал от ярости. — Я — Тацумаки. И когда я соберу все семь Осколков, я найду тебя и уничтожу.

— Найдёшь, — согласился Архитектор. — Обязательно найдешь. В этом и состоит план.

Он исчез так же внезапно, как появился. Свет в салоне перестал мигать. Тени Джин-Ву медленно опустились. Тишина, наступившая после, была хуже любого крика.

Тацумаки стояла, сжимая кулаки. Она ненавидела это чувство — чувство, что ею манипулируют, что каждый её шаг предопределён, что она танцует под чужую музыку. Это было хуже поражения. Хуже боли. Хуже всего.

— Он лжёт, — произнёс Джин-Ву.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы всё шло по его плану, он бы не пришёл. Он пришёл, потому что нервничает. Потому что мы делаем что-то, чего он не ожидал. Союз. Ты и я. Этого не было в его расчётах.

Тацумаки медленно разжала кулаки. Ярость всё ещё кипела в груди, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Холодная, расчётливая решимость.

— Значит, мы продолжим делать то, чего он не ожидает, — сказала она.

— Именно.

Остаток полёта прошёл в молчании. Тацумаки не спала, но и не говорила. Она смотрела в иллюминатор на светлеющее небо — они приближались к южным широтам, где ночь была короткой, а рассвет — долгим, как воспоминание.

Антарктида встретила их ослепительной белизной. Снег здесь был не такой, как в Сибири, — не рыхлый, не глубокий, а плотный, спрессованный ветром в сплошной ледяной панцирь. Самолёт сел на взлётно-посадочную полосу, расчищенную среди бескрайнего ледяного поля. За полосой виднелись строения — приземистые, обтекаемые, спроектированные так, чтобы выдерживать ураганные ветра.

База «Колыбель» — самый южный опорный пункт гильдии «Молот». А может, и всего человечества. Дальше был только Южный полюс.

Их встретила женщина — высокая, широкоплечая, с обветренным лицом и короткой стрижкой. Её аура была плотной, сдержанной — А-ранг, но близкий к S. Она представилась как капитан Юн, начальник базы, и говорила коротко, без лишних слов.

— Подземелье активно, — сказала она, ведя их к главному модулю. — Мы зафиксировали всплески энергии три дня назад. С тех пор — постоянный фон. Что-то там просыпается.

— Осколок? — спросила Тацумаки.

— Не только. Мы не знаем точно, что там, но наши датчики показывают структуру, похожую на… — она замялась, — …на сердцебиение. Как будто подо льдом что-то живое.

— Предтеча? — спросил Джин-Ву.

— Не такой, как в Каньоне, — капитан Юн покачала головой. — Скорее… что-то другое. Мы не смогли идентифицировать.

Тацумаки переглянулась с Джин-Ву. Четвёртый Осколок. Самый опасный из всех, что они видели. И, возможно, самый важный.

— Где вход? — спросила она.

— Под нами. Буквально. Подземелье «Колыбель Предтеч» находится на глубине двух километров под ледяным щитом. Туда ведёт естественная трещина — мы расширили её и установили подъёмник. Но дальше первых двухсот метров никто не спускался. Слишком высокий уровень маны. Слишком агрессивная среда.

— Мы спустимся, — сказала Тацумаки.

— Я знаю. Чхве-ним предупредил. Снаряжение готово.

Подъёмник был старым, скрипучим, но надёжным — гильдия «Молот» знала толк в промышленном альпинизме. Тацумаки и Джин-Ву стояли в тесной кабине, пока та медленно опускалась в толщу льда. Стены вокруг были голубыми, пронизанными пузырьками древнего воздуха, и в них отражался свет шахтных фонарей. С каждым метром температура падала. Но холод был не главным.

Главным было давление.

Тацумаки чувствовала его телекинезом — огромную, невероятно плотную массу льда над головой, которая давила вниз с силой, способной раздавить бетон. Если что-то пойдёт не так, если подъёмник застрянет или шахта обрушится, даже её телекинез не сможет удержать два километра льда. Но она не думала об этом. Она думала об Архитекторе. О его словах. О том, что каждый её шаг — часть его плана.

И о том, что она сделает с ним, когда доберётся.

— Мы на месте, — произнёс голос капитана Юн в динамике. — Дальше — только пешком. Удачи.

Двери подъёмника открылись.

Они вышли в пещеру — огромную, уходящую в темноту на сотни метров. Стены здесь были не ледяными — каменными, покрытыми чёрными прожилками, в которых пульсировал слабый красноватый свет. Воздух был плотным и тёплым — контраст с ледяной шахтой был настолько резким, что Тацумаки на мгновение задохнулась.

— Это не подземелье Предтеч, — произнёс Джин-Ву. — Это что-то другое.

— Архитектор? — спросила она.

— Возможно. Или кто-то ещё.

Они двинулись вперёд. Каменный пол был ровным, как будто его специально выровняли. Стены покрывали те же символы, что она видела в Монастыре — не Предтеч, а более поздние, человеческие. Или почти человеческие. Коридор расширялся, переходя в анфиладу залов, и в каждом зале стояли… машины? Нет, не машины — скорее устройства. Сложные конструкции из чёрного металла и кристаллов, пульсирующие в такт красноватому свету. Они были древними, но не мёртвыми.

— Это лаборатория, — прошептал двойник внутри неё, впервые за долгое время подав голос. — Архитектор строил здесь что-то. Что-то, связанное с Осколками.

— Что именно?

— Не знаю. Но здесь есть его следы. Будь осторожна.

Они прошли через три зала, прежде чем добрались до центрального. Он был самым большим — куполообразным, с потолком, теряющимся в темноте. В центре парил Осколок. Четвёртый.

Он был красным. Цвета запёкшейся крови. Цвета трещины. И он был огромным — размером с человеческую голову. Вокруг него вращались кольца — не световые, а металлические, с острыми краями, и они двигались с механическим лязгом, как детали гигантского часового механизма.

А под Осколком, на каменном постаменте, стояла фигура. Человеческая. Неподвижная. Облачённая в доспехи, которые когда-то были белыми, но теперь покрылись коркой льда и ржавчины. Лицо скрывал шлем. В руках фигура держала меч — длинный, прямой, воткнутый в камень.

— Страж, — произнёс Джин-Ву.

— Нет, — Тацумаки покачала головой. — Это не страж. Это…

Фигура подняла голову. Под шлемом вспыхнули два красных огонька — глаза. И голос — скрежещущий, как металл о металл, — разорвал тишину.

— Кто тревожит Колыбель?

Тацумаки не ответила. Она смотрела на фигуру, и внутри неё росло странное, почти забытое чувство. Узнавание. Она видела такие доспехи раньше. В другом мире. В другом времени.

— Рыцарь, — прошептала она. — Из Ассоциации. Но как?

— Ты знаешь его? — спросил Джин-Ву.

— Нет. Но я знаю, откуда он. Из моего мира. Из моего времени. Архитектор… он перенёс не только меня.

Рыцарь поднял меч. Красные огоньки в прорезях шлема разгорелись ярче. И в этом свете Тацумаки увидела то, что он охранял. Не только Осколок. За его спиной, вмурованные в стену, висели десятки таких же шлемов. Пустых. Мёртвых.

— Это кладбище, — прошептал двойник. — Архитектор испытывал здесь что-то. Пытался создать стража из ваших. Из тех, кого выдернул из других миров. Этот — последний выживший.

— Тогда я освобожу его, — Тацумаки шагнула вперёд. — Как освободила души в Монастыре.

Рыцарь атаковал.

И Колыбель содрогнулась.