Зелёный шар ударил в Сердце.

На долю секунды — на осколок мгновения, меньший, чем удар пульса — ничего не произошло. Шар просто исчез в фиолетовой плоти, как камень, брошенный в болото. Не взрыва. Не вспышки. Только тишина.

А потом Предтеча закричал.

Это не было слово. Не было мыслью, переданной через кости. Это был звук — чистый, физический, вырвавшийся из глубин Каньона с такой силой, что скалы вокруг Сердца пошли трещинами. Воздух сгустился в ударную волну и ударил по Тацумаки, отбросив её на десяток метров назад, прежде чем она успела выставить барьер.

— БОЛЬ… — голос Предтечи утратил всякую размеренность. — БОЛЬ… НЕВОЗМОЖНО… Я… НЕ… ЧУВСТВОВАЛ…

— Всегда есть первый раз, — выдохнула Тацумаки, стабилизируя себя в воздухе.

Её рука, та, что метнула шар, дрожала. Не от слабости — от вибрации, которую она ощутила в момент контакта. Шар не просто ударил. Он передал ей информацию. Плотность. Структуру. Сопротивление. Сердце не было органом в биологическом смысле. Оно было узлом — точкой, где пересекались тысячи нитей, связывающих Предтечу с реальностью Каньона. Каждая нить пульсировала фиолетовым. Каждая была напряжена до предела.

Барьер был не щитом. Он был паутиной. А Сердце — пауком.

Тацумаки облизнула губы. Кровь всё ещё текла из носа, но она перестала её замечать. Боль в рёбрах, ожоги на коже, темнота на периферии зрения — всё это стало фоном, белым шумом. В центре была только цель.

— Твоя защита, — произнесла она, и голос звучал почти задумчиво, — она ведь не снаружи. Она внутри. Ты не закрываешься от атак. Ты… подключён к пространству. Ты и есть пространство. А барьер — это просто ты, растянутый пошире.

Предтеча не ответил. Его Сердце пульсировало быстрее, и от каждой пульсации по скалам расходились волны фиолетовой энергии. Он всё ещё переваривал боль. Всё ещё пытался осмыслить, как эта букашка посмела причинить ему вред.

— И если я права… — Тацумаки подняла вторую руку, — …то бить по барьеру бесполезно. Нужно бить по тому, что его держит.

Она развела руки в стороны.

И атаковала.

Не Сердце. Не барьер. Не щупальца, извивающиеся по периметру. Она атаковала связи — те самые невидимые нити, что тянулись от Сердца к каждой точке искажённого пространства. Её телекинез, сфокусированный до бритвенной остроты, вонзился в ближайшую нить и рванул.

ВЖ-Ж-Ж-ЖИК!

Звук был похож на лопнувшую струну рояля — высокий, вибрирующий, почти музыкальный. Фиолетовая нить, связывающая Сердце с восточной стеной полости, разорвалась. И стена — та, что была сплетена из чёрного камня и энергии Распада — вздрогнула и начала осыпаться.

— ЧТО… — голос Предтечи дёрнулся. — ЧТО ТЫ…

— Тебя, — отрезала Тацумаки, уже переключаясь на следующую нить. — Разбираю. По кускам.

Вторая нить. Третья. Её пальцы двигались, как у пианистки — быстрые, точные, безжалостные. Каждый жест отправлял новый импульс, каждая секунда рождала новый разрыв. Она не пыталась разорвать их все разом — это было бы невозможно, их были тысячи. Она рвала ключевые. Те, что держали основные узлы. Те, без которых вся структура начинала терять стабильность.

Сердце Предтечи задрожало. Его пульсация стала неровной, сбивчивой, как сердцебиение загнанного зверя.

— ПРЕКРАТИ… — древний голос терял связность. — Я… НЕ МОГУ… ПРЕКРАТИ…

— Не можешь? — Тацумаки вырвала сразу три нити одним круговым движением. — Странно. Ты же говорил — я пустой шум. Букашка. Почему же ты просишь букашку остановиться?

Предтеча взревел.

Это был не тот рёв, что раньше — не угроза, не предупреждение. Это был звук агонии и ярости, смешанных в такой пропорции, что они становились неразличимы. От Сердца во все стороны хлынула волна чистой Энергии Распада — уже не сфокусированная, не направленная, просто лавина, сметающая всё на своём пути.

Тацумаки выставила барьер — узкий, клиновидный, чтобы рассечь волну, а не принять её в лоб. Фиолетовая энергия обтекла её с двух сторон, как вода обтекает камень в русле реки. Позади неё рушились скалы, плавился воздух, само пространство стонало от перегрузки. Но она держалась.

Держусь. Держусь. Держусь.

Мантра пульсировала в такт сердечным ударам. Боль стала абстрактной — она больше не принадлежала телу, она была просто фактом, как гравитация, как дыхание. Можно было её игнорировать. Можно было работать.

— Твой барьер, — произнесла она сквозь стиснутые зубы, когда волна схлынула, — был привязан к семи основным узлам. Я разорвала пять. Осталось два.

Она сделала паузу. Не для эффекта — чтобы перевести дыхание.

— Хочешь сохранить последние? Проси. Проси как следует.

Ответом был новый рёв — но уже не яростный. В нём прорезалось что-то новое. Что-то, чего Тацумаки не ожидала услышать от древнего космического ужаса.

Страх.

— ТЫ… НЕ ПОНИМАЕШЬ… — голос Предтечи стал тише, но в этой тишине было больше отчаяния, чем во всех его криках. — Я… НЕ ВРАГ… Я… ФУНКЦИЯ… МИР… БОЛЕН… Я… ЛЕЧУ…

— Лечишь? — Тацумаки фыркнула. Кровь из носа заливала губы, и фырканье вышло влажным, некрасивым. — Ты называешь ЭТО лечением? Разрушение городов? Разрывы реальности? Кошмары, которые сводят людей с ума?

— ЭТО… СИМПТОМЫ… НЕ ПРИЧИНА… МИР… УМИРАЕТ… Я… ОЧИЩАЮ… ЗАРАЖЁННЫЕ… ТКАНИ…

На мгновение — на одно короткое, неуловимое мгновение — Тацумаки замерла. В его словах было что-то. Не правда — правда была слишком громким словом. Но логика. Извращённая, нечеловеческая, но логика.

«Санитары реальности». Осколок в Ледяном Некрополе говорил то же самое.

Она тряхнула головой, отгоняя сомнения. Не время. Не здесь. Она была в середине битвы, и Сердце всё ещё пульсировало перед ней. Размышлять она будет потом. Если выживет.

— Ты можешь быть хоть санитаром, хоть уборщиком, хоть последней надеждой вселенной, — произнесла она, вновь поднимая руки. — Мне плевать. Ты пытался меня раздавить. Ты называл меня букашкой. Ты встал у меня на пути. И за это…

Её пальцы сжались, ловя две последние нити.

— …я сломаю тебя. Не потому что ты зло. Не потому что я герой. А потому что я — это я.

И она рванула.

Две нити лопнули одновременно. Звук был похож на гром — но не небесный, а глубинный, как будто сама земля треснула под ногами. Связь между Сердцем и барьером оборвалась полностью. И барьер — тот самый фиолетовый кокон, что едва не раздавил её, та самая непробиваемая защита Предтечи — исчез.

Не разбился. Не пал под ударом.

Просто перестал существовать.

Сердце Предтечи висело перед Тацумаки — обнажённое, беззащитное, пульсирующее в пустоте. Чёрный камень его поверхности потрескался. Фиолетовые жилы энергии, ещё минуту назад яркие и грозные, теперь мерцали едва заметно, как перегорающие лампы. От Сердца всё ещё исходило давление — древнее, тяжёлое, — но оно больше не было угрозой. Оно было агонией.

— ВОТ… — голос Предтечи стал шёпотом, шёпотом, который просачивался не через кости, а через воздух, как последний выдох умирающего. — ВОТ… ЗНАЧИТ… КАК… БЫТЬ… СМЕРТНЫМ…

— Не драматизируй, — Тацумаки медленно, тяжело дыша, подплыла ближе к Сердцу. Каждое движение отдавалось болью. — Ты не смертный. Ты просто проиграл. Это разные вещи.

— ДЛЯ… МЕНЯ… НЕТ.

Она остановилась в трёх метрах от пульсирующей поверхности. Достаточно близко, чтобы чувствовать жар — не тепловой, а какой-то иной, глубинный, как излучение. Достаточно близко, чтобы видеть своё отражение в чёрном камне: маленькая фигурка в лохмотьях, с окровавленным лицом и горящими зелёным глазами.

— Ты хотел меня переварить, — произнесла она негромко. — Впитать мою силу. Использовать как топливо для своей… очистки. Так?

Молчание.

— Отвечай.

— ДА, — шёпот Предтечи был почти неслышен. — ТВОЯ… СИЛА… ОНА… ИНОРОДНАЯ… ОНА… МОГЛА… ИСЦЕЛИТЬ… РАЗЛОМ…

— Исцелить разлом? — Тацумаки прищурилась. — Какой разлом?

— ТЫ… НЕ ЗНАЕШЬ… — в шёпоте прорезалось что-то похожее на смех — горький, надтреснутый. — ТЫ… НЕСЁШЬ… РАЗЛОМ… В СЕБЕ… ТВОЁ… ПЕРЕМЕЩЕНИЕ… ОСТАВИЛО… ТРЕЩИНУ… МЕЖДУ… МИРАМИ… Я… ХОТЕЛ… ЗАКРЫТЬ… ЕЁ… ТВОЕЙ… ЖЕ… СИЛОЙ…

Тацумаки замерла.

Я несу разлом в себе? Моё перемещение оставило трещину?

Это объясняло многое. Напряжение пространства, которое она постоянно чувствовала. Хрупкость реальности вокруг неё. Слова Антареса о том, что она «разрушает ткань реальности». Всё это было не просто поэзией. Это было диагнозом.

— Если я — разлом, — медленно произнесла она, — то почему ты хотел меня убить, а не просто… не знаю… попросить уйти?

— УЙТИ… НЕДОСТАТОЧНО… ТРЕЩИНА… ОСТАНЕТСЯ… ЕЁ… НУЖНО… ЗАПОЛНИТЬ… СИЛОЙ… ТВОЕЙ… ИЛИ… МОЕЙ…

— Или твоей, — повторила Тацумаки. — Значит, ты был готов пожертвовать собой, чтобы закрыть трещину?

— Я… ФУНКЦИЯ… Я… НЕ ЖЕРТВУЮ… Я… ИСПОЛНЯЮ…

Она замолчала. Смотрела на пульсирующее Сердце, на трещины в его поверхности, на угасающие жилы энергии. Предтеча не был злом в человеческом понимании. Он был механизмом, древним как мир, выполняющим свою задачу. И его задача — закрыть разломы, которые угрожают реальности.

Но он выбрал для этого её смерть.

И этого было достаточно.

— Слушай меня, функция, — произнесла она, и голос её был холоднее, чем лёд Ледяного Некрополя, который ей ещё только предстояло найти. — Ты говоришь, что я — разлом. Что я угроза для этого мира. Возможно, ты прав. Я не знаю. Но я знаю другое.

Она подняла руку. Вокруг ладони начал формироваться зелёный шар — на этот раз не с яблоко, а гораздо меньше, с горошину, но сжатый до такой плотности, что пространство вокруг него пошло рябью.

— Я не умру ради твоей функции. Я не стану топливом для твоей трещины. Я найду другой способ её закрыть — или не закрою вообще. Но тебе, — шар в её руке запульсировал ярче, — тебе пора возвращаться в спячку.

— ТЫ… НЕ ПОНИМАЕШЬ… БЕЗ МЕНЯ… ТРЕЩИНА… БУДЕТ… РАСТИ… МИР… УМРЁТ… БЫСТРЕЕ…

— Тогда я придумаю что-нибудь ещё, — отрезала Тацумаки. — Я не спрашиваю разрешения. Я не заключаю сделок. Я — Тацумаки. И я сама решаю, что мне делать.

Она метнула шар.

Не в Сердце — в пространство под ним. В точку, где сходились остатки разорванных нитей, где всё ещё пульсировал узел, связывающий Предтечу с реальностью Каньона. Зелёный свет ударил в этот узел и взорвался не теплом, не силой — а резонансом. Волной чистой пси-энергии, настроенной на частоту разрыва.

КР-Р-Р-Р-РАК!

Узел развязался. Связь оборвалась.

И Сердце Предтечи начало падать.

Медленно, как тонущий корабль, огромная масса чёрного камня и угасающей энергии опускалась в бездну под ним. Фиолетовое свечение меркло с каждым метром. Гул, наполнявший Каньон, стихал, сменяясь глухой, ватной тишиной.

— ТЫ… НЕ… ИСПРАВИШЬ… — донёсся последний шёпот Предтечи, уже почти неразличимый. — ТРЕЩИНА… БУДЕТ… РАСТИ… ТЫ… УВИДИШЬ…

И тишина.

Сердце исчезло в глубине, растворилось в темноте разлома, из которого когда-то поднялось. Предтеча не умер — Тацумаки чувствовала, что он всё ещё там, внизу, ослабленный, развоплощённый, но живой. Спящий. И, возможно, он был прав насчёт трещины.

Но сейчас ей было плевать.

Она парила в центре мёртвого Каньона, среди рушащихся скал и рассеивающейся Энергии Распада, и пыталась понять, бьётся ли ещё её собственное сердце. Казалось, что нет. Казалось, что она сама стала пустотой.

Нет. Я жива. Я дышу. Я победила.

Она медленно, очень медленно, начала опускаться. Не полетела — полёт требовал сил, которых больше не было. Просто позволила гравитации делать свою работу, лишь слегка притормаживая падение.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: Джин-Ву. Он был здесь. Его тени. Он отвлёк Предтечу.

Она не знала, благодарить его или злиться. Возможно, и то, и другое. Но это тоже было потом.

Сейчас была только земля — твёрдая, реальная, не искажённая. Она коснулась её босыми ногами, сделала шаг, второй. И упала на колени.

Тишина Каньона была ответом. И Тацумаки закрыла глаза.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Когда она открыла глаза, Каньон всё ещё был вокруг неё — но что-то изменилось. Воздух стал легче. Пространство больше не вибрировало. Скалы замерли в тех положениях, которые приняли после разрушения Сердца.

И над ней стояла тень.

— Ты жива, — произнёс Джин-Ву. Это был не вопрос.

— Разочарован? — прохрипела Тацумаки, не открывая глаз.

— Нет, — он помолчал. — Ты сделала то, что я не смог бы. Уничтожила связь с реальностью, не разрушая саму реальность. Это было… впечатляюще.

— Комплимент от Суверена Разрушения, — она усмехнулась, и усмешка вышла кривой, болезненной. — Запишу в дневник.

— Каньон коллапсирует, — продолжил он, игнорируя сарказм. — Медленно. У нас есть время, но немного. Ты можешь идти?

— Идти? — она наконец открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Её лицо было залито кровью, один глаз почти заплыл, но взгляд оставался острым. — Я летаю.

— Ты едва стоишь.

— Значит, полечу лёжа. Какая разница?

Он не улыбнулся, но что-то в его лице дрогнуло. Почти незаметно.

— Тогда вставай. Мои тени расчистят путь.

И он протянул ей руку.

Тацумаки посмотрела на эту руку так, будто та была ядовитой змеёй. Она не принимала помощь. Никогда. Ни от кого. Помощь была для слабых, а она…

Она попыталась встать сама. Ноги подкосились. Она упала бы, если бы не телекинез — слабый, жалкий импульс, которого хватило лишь на то, чтобы удержать тело в вертикальном положении ещё на секунду.

— Ты закончила? — спросил Джин-Ву ровно. Его рука всё ещё была протянута.

Тацумаки выругалась — длинно, грязно, на языке, которого в этом мире, вероятно, не существовало. Потом схватилась за его руку. Хватка была стальной, несмотря на всё истощение.

— Одно слово, — прошипела она, поднимаясь с его помощью, — одно слово об этом кому-нибудь — и я разорву тебя на атомы. Понял?

— Понял, — ответил он, и в его голосе ей послышалось что-то подозрительно похожее на смех.

Они двинулись к выходу из Каньона. Тени Джин-Ву скользили впереди, расчищая завалы, стабилизируя шаткие участки, отбрасывая падающие обломки. Тацумаки шла сама — после первых нескольких шагов она отдёрнула руку и дальше двигалась на чистом упрямстве. Каждый шаг отдавался болью. Каждый вдох был на вес золота. Но она шла.

И за их спинами Камень Сновидца, забытый среди руин, тихо пульсировал, впитывая остатки ярости, боли и разорванных связей. В его треснувшей сердцевине что-то формировалось — не сознание, не жизнь, но… эхо. Эхо Предтечи, успевшего перенести часть себя в единственный доступный сосуд.

Камень ждал. И его время ещё придёт.