Волчье взгорье, овеваемое ветрами, казалось пустынным. Осенние листья, золотые и багряные, устилали землю, заглушая шаги и скрывая следы. Лес, ещё не потерявший осеннего убора, позволил двоим охотникам незаметно отделиться от кавалькад своих семейств. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин договорились встретиться возле взгорья ещё в лагере, ибо оба хотели, чтобы у предстоящего разговора не было свидетелей.

Сейчас Шэнь Панжунь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, уже несколько минут всматривался в сторону приближающейся фигуры Цао Цзюньмина, подъехавшего чуть позже. Тот спешился и размеренным шагом приблизился к Шэню, его дыхание, чуть сбивающееся, выдавало волнение.

Услышанный в лагере разговор принцессы с Ханем Чжэньшанем взбесил Шэня Панжуня ни на шутку. Привыкший всегда и везде быть первым, сейчас Шэнь едва мог совладать с собой: его трясло и перекашивало от злобы и ревности. Цао, никогда не считавшийся красавцем, воспринял увиденное спокойнее, но и он не пришел в восторг от внимания, которое уделяла Ханю его невеста Шэнь Гоцинь.

Вывод для обоих напрашивался: сделать всё, чтобы ненавистный красавчик исчез. Цао Цзюньмин при этом гораздо отчетливей понимал сложность стоящей перед ними задачи и то, что импульсивность Шэня могла погубить их обоих. Любое неосторожное движение — и конец. Однако на разговор с Шэнем он согласился, надеясь, что ему удастся умерить пыл будущего шурина.

Шэня опасности не занимали. Хань должен умереть, и всё!

— Это безумие, Шэнь, шатёр императрицы всегда под усиленной охраной! — Цао попытался отговорить Шэня от безумных действий. — И думать не смей!

— Он не всегда у неё в шатре! Сегодня он уходил на Западную пустошь! Его не было почти полчаса. Если бы я знал об этом заранее, что стоило мне подстеречь его там и прикончить?

— На пустоши? В низине? Ты с ума сошёл? Она же отовсюду просматривается, — снова остудил пыл Шэня Цао. — Если от него избавляться, то только в монастыре Сяо Сюэцзюаня, чтобы это не выглядело связанным с дворцовыми делами. Он часто там бывает?

— Понятия не имею.

— В таком случае, надо всё разнюхать. Но здесь и думать об этом нечего. Он под защитой императрицы.

— У каждой защиты есть слабое место, — ответил Шэнь, пристально глядя вдаль. — Мы должны найти его. Может быть, кто-то недоволен им, как мы. Или кто-то, кого он предал или обидел.

Цао резко покачал головой.

— Не говори ерунды, Шэнь. Нельзя привлекать никого. Стоит промахнуться — и это сразу превратится в заговор против империи — и конец твоему роду.

РазговорШэня Панжуня и Цао Цзюньмина перетёк в шепот среди шелеста осенних листьев, и зародившийся в их сердцах план избавления от ненавистного соперника начал обретать реальные очертания, когда из-за дубового ствола появилась лиса.

Обычная вроде, рыжая. И только взгляд ее раскосых зелёных глаз был странным…

— Лисица… Откуда она?

Оба замерли. Лиса, словно почувствовав их страх, медленно повернула голову и усмехнулась, оскалив зубки, и мужчины ощутили холодок, пробежавший по спине. Усмешка, скользнувшая по её мордочке, казалась приговором, вынесенным без права на помилование. Потом лиса медленно отступила назад и скрылась за густыми ветвями, оставив Шэня Панжуня и Цао Цзюньмина наедине с шепотом осеннего ветра.

Цао Цзюньмин первым нарушил гнетущую тишину.

— Это… дурной знак, Шэнь, — прошептал Цао, его голос дрожал.

Как все, имеющие отношение к даосской мистике, он был весьма суеверен. Окружающий лес, еще недавно казавшийся безмолвным свидетелем их тайного сговора, теперь обрел зловещее величие. Солнце скрылось, странно потемнело. Что это было? Предзнаменование? Предупреждение?

— Это всего лишь лиса. Обычная лиса, Цао, успокойся, — усмехнулся Шэнь, уже успевший прийти в себя.

— Нужно уходить, — решительно сказал Цао.

Он повернулся и быстро зашагал к лошадям, Шэнь, поколебавшись, последовал за ним, стараясь не отставать. Он был разочарован поведением Цао, его осторожностью и явной трусостью, наглая же ухмылка лисы испугала его только на мгновение, потом он взбесился. Шэнь пришпорил коня, поскакал галопом, оставляя позади Цао, который, как всегда, спокойно ехал рысью. «Этой трусливой собаке не понять моей решимости», — думал Шэнь, сжимая зубы. Его снедала злость. Злость на Хань Чжэньшаня, на свою невесту, на свою сестру, на Цао, но больше всего — на себя. На то, что он, Шэнь Панжунь, не может разобраться с соперником, как всегда, с помощью силы.

Вернувшись в лагерь, он первым делом отправился к сестре, чтобы убедиться, что она не проводит время с ненавистным Ханем. Шэнь Гоцинь, как назло, отсутствовала. Шэнь уже начал было подозревать неладное, как вдруг увидел её — она сидела в дальнем углу лагеря вместе с принцессой, оживленно беседуя с Ханем. «Она им очарована», — пронеслось в голове Шэня. Он почувствовал, как по спине снова пробежал холодок. Лиса, этот странный взгляд, усмешка, всё сложилось в предчувствие беды, глубокое, инстинктивное, но злость затмила предчувствие. Шэнь Панжунь не мог позволить сопернику одержать верх. Он должен действовать. Быстро. Решительно. Он знал, что Цао будет медлить, искать окольные пути, пытаться перестраховаться.

Но он, Шэнь, не будет. Он найдет способ отмстить, даже если ему придется действовать в одиночку.

Вернувшись после разговора с Шэнем в лагерь, Цао Цзюньмин, ещё утром велевший своим охотникам не возвращаться без добычи, уединился в своём шатре и предался невесёлым размышлениям. После встречи с Панжунем он словно увидел себя со стороны: его не захлестывали приступы ревности, но и он перестал мыслить логично, погрузившись в пучину глупых чувств.

Между тем, разобравшись в себе, Цао неожиданно понял, что… ему в общем-то безразлична Шэнь Гоцинь. Да, красивая, живая, кокетливая девица, но что с того? Её слава разнесена её же родней, которая никогда не упускала случая расхвалить её до небес и тем повысить авторитет семьи. Но нравилась ли она ему самому? В принципе, он вполне мог и дальше пробавляться двумя своими наложницами. Они спокойны, предсказуемы, давали ему ощущение стабильности и уюта. Зачем ему нужна Шэнь Гоцинь, девушка, которая внесла в его жизнь лишь хаос и неопределенность? На кой черт ему эта легкомысленная красотка? Других, что ли, нет?

Цао ощутил внутреннее спокойствие, которое сменило бурю эмоций. Он понял, что его прельщала не сама Шэнь Гоцинь, а возможность утвердить силу своего рода, ибо брак с Гоцинь был выгоден. Он словно сбросил с себя тяжелый груз и теперь ясно понимал, чего действительно хочет. Он вышел из шатра, заметил Шэнь Гоцинь, принцессу и Ханя, и усмехнулся. Пусть она ищет своего принца где-то в другом месте. Его сердце не готово к таким страстям.

Однако… они гласно помолвлены. Разрыв помолвки — скандал, а ему не нужны скандалы. Но есть и другой способ избавиться от всех затруднений. И для этого всего-то и надо, что подтолкнуть Шэня к убийству Ханя, а самому — резко дистанцироваться от семейки Шэнь. Если Панжунь сломает себе на этом покушении шею — это его дело…

Постойте-ка… Если сломает? Почему «если»? Никаких «если»! Он должен сломать себе шею. Идея подставить Панжуня показалась Цао гениальной. Если Панжунь убьет Ханя, это вызовет скандал, семейка Шэнь потеряет значительную часть своего влияния, и Гоцинь станет просто дешёвкой, разменной монетой. Но как сделать так, чтобы Панжунь совершил покушение, а он, Цао, остался в стороне? Как самому не замарать руки?

Напрямую предупредить Ханя Чжэньшаня о готовящемся покушении Шэня? Еще чего! Спасать жизнь этого хлыща он не намерен. Сообщить императрице о готовящемся покушении на её фаворита? Это непредсказуемо и опасно и значило бы подставить себя. Забавнее всего было бы известить саму Шэнь Гоцинь, что её собственный братец решил перерезать горло её возлюбленному, и тем стравить их.

Цао ухмыльнулся. Но Гоцинь может решить, что он просто ревнует. А вот что, если то же самое узнает принцесса Ли Ицзюнь? Она благосклонна к Ханю, и, если бы ей стало известно о готовящемся убийстве, она бы, несомненно, предприняла бы меры для задержания убийцы. Но как передать ей эти сведения, не оставляя следов?

Самому сообщать принцессе о готовящемся убийстве Ханя неразумно. Однако это мог сделать кто-нибудь другой, например, его двоюродная сестричка Сун Линьсинь, влюблённая в Панжуня и брошенная им. Вся сложность была только в том, чтобы довести эти сведения до девицы так, чтобы его самого после нельзя было ни в чём обвинить, как бы «случайно» проронить нужные слова в её присутствии…

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…

Он помолчал, давая словам проникнуть в душу девушки.

Но Ицзюнь ушла в слезах.

После часа Лошади небо затянули тучи и хлынул дождь.

— …Почему стало так тихо? — императрица-мать на минуту отвлеклась от игры, подняла голову и прислушалась.

Игравший с ней Хань Чжэньшань тоже повернул голову к открытому пологу шатра. Тишина в лесу действительно была странной, давящей. Ветер стих. Даже птицы не пели, все живое словно затаилось в ожидании чего-то недоброго, неуловимый, гнетущий страх окутал лес, и даже треск поленьев в жаровнях казался зловещим.

— Наверное, перед дождём, госпожа, — мягко высказал предположение Хань. — Тучи сгущаются.

Императрица перевела глаза на своего любимца. Этот мальчик успокаивал её одним своим присутствием, и она невольно сравнивала его со своими внуками: дерзкими, амбициозными и грубоватыми.

— Дождь? — она вопросительно наклонила голову, прислушиваясь к тишине. — Слишком уж всё замерло.

Она знала, что такое тишина. Умела её распознавать. Она слышала тишину перед битвой, тишину перед восстанием, тишину после кровавых расправ. Эта тишина была иной. Она кричала о том, что что-то уже произошло. Что-то непоправимое. Её взгляд упал на Хань Чжэньшаня, раньше двигавшего игральные кости.

Теперь он погрузился в медитацию: он сидел неподвижно, но вскоре открыл глаза.

— Ты тоже это чувствуешь, да? — её голос стал едва слышным шепотом, утратив прежнюю властность. — Что-то случилось. Где наши люди? Почему так тихо?

Она резко встала, потянув за собой меховую накидку. Лесная чаща выглядела пустой и безжизненной. Ни единого движения, ни единого человека. Она медленно обернулась, ее взгляд скользнул по бескрайней кайме сосен, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни. Но пейзаж оставался неподвижен, словно застывший кадр. Сердце ёкнуло. Все эти годы она полагалась на чутье, которое никогда не подводило. Сейчас это чутье билось в груди, как пойманная птица, предвещая беду.

Однако тут тишина и вправду разрешилась внезапной молнией, прогремел гром, и с неба хлынули потоки дождя. Капли, острые и тяжелые, барабанили по листьям и шатрам, создавая какофонию звуков, а порывы ветра, словно невидимые руки, гнули деревья до земли. Листья, оторванные от ветвей, кружились в безумном танце, смешиваясь с водной взвесью, превращая воздух в непроглядную пелену.

Небо не унималось. Молнии рассекали темноту, заставляя на мгновение увидеть мир в призрачном, искаженном свете, а затем вновь погружая его во мрак.

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…

Он помолчал, давая словам проникнуть в душу девушки.

Но Ицзюнь ушла в слезах.

…Едва в конце часа Козы закончился дождь, из леса показались охотники, утомлённые и разочарованные. Шелка расшитых драконами халатов, раньше колыхавшиеся на ветру, вторя движениям холёных коней, теперь мокрыми тряпками висели на сёдлах. Удача так и не улыбнулась ни принцу Чуню, ни принцу Тайфаю. Куцая перепелка, взлетевшая из-под копыт коня принца Цзяня, стала первой и единственной добычей за весь день. Принц, однако, чувствовал себя счастливым из-за своей случайной удачи: перепёлка, хоть и незначительная добыча, всё же выделяла его на фоне остальных.

Начальник судебного ведомства и двое его присных молча наблюдали за невесёлой кавалькадой. Принц Чунь, отличавшийся вспыльчивым нравом, гневно хлестнул коня плёткой. Тот взвился на дыбы, едва не сбросив седока. Принц Тайфай, напротив, сохранял невозмутимость. Он лишь слегка склонил голову, показывая слуге, чтобы тот забрал коня. Цзянь был улыбчив и благодушен.

Но что случилось? Куда делась вся дичь? Вечернее солнце робко выглянуло из-за туч, окрашивая мокрые листья в бронзовые тона. Охотники, не сговариваясь, направились к палаткам лагеря, где их ждали слуги с горячим чаем и сухими одеждами. Атмосфера была гнетущей. Сам факт неудачи был неприятен, но куда больше досаждало сознание упущенной возможности проявить себя перед императором.

Поляна зашипела треском разожжённых егерями костров, вокруг которых собрались уставшие охотники. В отблесках пламени раздосадованные лица принцев казались ещё более унылыми. Ли Тайфай лениво обсуждал причины неудачи с егерями братьев. Как могло случиться, что лес точно вымер? Даже птицы смолкли, а олени исчезли, как дым над костром.

Старый егерь Мао хмуро покачал головой.

— Странно это, ваше высочество. Молодой господин Хань, что на запад ходил, достал косулю. Хоть на пустоши их никогда не было! А восточные отроги всегда зверьём кишели. А сегодня тишина такая, словно все повымерли. Не иначе Проклятый лис шалит.

Принц Чунь смерил его скептическим взглядом и усмехнулся.

— Лис? Его видели, что ли?

Мао пожал плечами и потёр шершавые руки о грубую ткань штанов.

— Никто не видел, господин. Но говорят, где он пройдёт, там пропадает всякая охота. Старые люди сказывали, что он предвестник всяких напастей. Шерсть у него словно огненный пепел, глаза нечестивы, а от дыхания вянут цветы и сохнет трава.

Принц Тайфай, стоявший у дерева, поморщился. Истории о лисе передавались из уст в уста, встреча с ним сулила несчастья всему городу, а то и целой округе. Каждый невольно проверил, на месте ли обереги, плотнее запахнул халат, словно это могло защитить от невидимой опасности.

Ли Чунь усмехнулся, отхлёбывая из фляги.

— Чушь собачья. Просто зверь чует приближение зимы, вот и забился в глушь. Рано или поздно вылезет.

Он говорил твёрдо, но в голосе его тоже угадывалась нерешительность. Даже он, закаленный в походах, чувствовал в этом безмолвии что-то зловещее. Младший брат, четвёртый принц Цзянь, молча смотрел в огонь. Он слишком хорошо знал эти земли, чтобы не понимать: происходит нечто необычное.

К костру подошёл император.

— А где принц Мин?

Охотники только покачали головами: Ли Мина никто из них не видел.

Цао Цзюньмин в сумерках он вышел из шатра и вскоре разыскал сестрицу Сун Линьсинь. Их матери были родные сестры, и потому он не опасался, что эта встреча, случись кому заметить их, породит ненужные толки. Линьсинь сидела в сумерках на раскладной лавке, кутаясь в покрывало и пустыми глазами глядя на лунный диск.

Цао подошел и непринужденно сел рядом. Линьсинь вздрогнула, но, увидев его, слегка улыбнулась.

— Что ты здесь делаешь так поздно, Цао?

— То же, что и ты, сестрица, — ответил Цао, внимательно разглядывая её. — Любуюсь луной.

Линьсинь помолчала, а затем, будто не расслышав вопроса, произнесла:

— Панжунь… так поступил со мной…

— Он не ценит настоящую любовь, — согласился Цао, чувствуя, как его план обретает четкие очертания, — и готов на всё ради своих амбиций. Кажется, он даже собрался избавиться от Ханя. Я еле отговорил его от этой глупой затеи…

Линьсинь встрепенулась. Цао, довольный произведенным впечатлением, наблюдал за ней. Линьсинь встала, начала ходить взад и вперед, словно испуганная птица, попавшая в ловушку, потом снова села.

Цао небрежно проронил.

— Надеюсь, он передумал. Я думал даже попросить тебя поговорить с ним, но… как ты это сделаешь, сестрица? — мягко спросил Цао, уже зная, что получил желаемый эффект. — Он, похоже, совершенно не слушает тебя… Но что будет с бедняжкой-принцессой Ицзюнь? — Он намеренно оставил фразу недосказанной, давая волю её воображению, потом вежливо распрощался.

Цао Цзюньмин был теперь уверен, что сестра, случись что, подтвердит, что он отговаривал Шэня, а сама попытается любой ценой предотвратить покушение.

Он был не первым мужчиной, грубо ошибавшимся в своих расчётах управлять женщиной.

Линьсинь осталась сидеть, но уже не смотрела на луну. Перед её внутренним взором предстал образ Панжуня, который совсем забыл о ней, увлекшись возможностью породниться с императорской семьёй. Она вспомнила последние дни: холодность в его глазах, отстраненность в разговорах. Она всегда мечтала о любви, а получила лишь разочарование и обиду. Сердце сжалось от боли.

Но чтобы не испытывать боли — нужно не любить. Это Линьсинь уже понимала, и все эти дни пыталась отстранить от себя образ любимого. Получалось плохо, но иногда ей удавалось на несколько минут отрешиться от своей беды, мысли её почти бездумно скользили по кромке леса, по полной луне, проступившей сквозь облака. Боль в эти минуты стихала, она была способна думать и рассуждать здраво. В эти редкие моменты дыхание выравнивалось, плечи расслаблялись, а сдавленность в груди отступала. Шорох листьев под лёгким ветерком, далекое уханье совы, мерцание звёзд — всё это сливалось в тихую, убаюкивающую мелодию, где не было места горечи утраты. Если бы эта тишина и забвение могли заполнить пустоту, оставленную Панжунем… Но, стоило ей закрыть глаза, его образ вновь возникал, напоминая о том, что истинный покой недостижим, пока сердце помнит.

Однако, даже в этом отчаянии что-то менялось. Короткие минуты забвения становились длиннее, превращаясь в убежище, где она могла перевести дух. Это был покой не забвения, а смирения, обретаемый не в отсутствии чувств, а в их принятии. И пусть он был далёк от безмятежности, он всё же давал силы двигаться дальше, шаг за шагом пробираясь сквозь туманную пелену скорби.

Сейчас под ледяной осенней луной мысли Линьсинь текли спокойно. Действительно ли Панжунь задумал убить Ханя Чжэньшаня? Цель этих замыслов была понятна: освободиться от соперника, в которого влюблена его новая невеста, принцесса Ицзюнь. Убив его, он надеется жениться на Ицзюнь.

Но зачем братец напел ей всё это в уши? Ведь ему смерть Ханя тоже выгодна: Шэнь Гоцинь-то без памяти влюблена в Ханя, и не согласится выйти за Цао, пока надеется покорить Ханя Чжэньшаня. Обычная трусость и осторожность? Братец Цао вообще-то всегда был любителем загребать жар чужими руками, подставляя других под удар, оставаясь в тени. Какую роль он уготовал ей при этой ночной встрече при луне? Он ждёт, что она кинется отговаривать Шэня? Предупредит принцессу или Шэнь Гоцинь? Зачем?

Она, Линьсинь, в их глазах ничтожная дурочка, которой пренебрегли. Им обеим плевать на её чувства.

Самым лучшим выбором для неё самой будет неудачное покушение Шэня на Ханя и казнь всей семейки Шэнь. А если хитроумный братец пытается загрести жар её руками, он поставил не на ту лошадь.

— Вам не страшно одной в такую ночь? — за спиной Линьсинь неожиданно раздался знакомый мелодичный голос.

Линьсинь испуганно обернулась. Перед ней стоял Хань Чжэньшань с уздечкой в руке. Полная луна, словно гигантская жемчужина, медленно выплыла из-за пелены облаков, озаряя ночной пейзаж мягким золотым светом. Ее холодное сияние проникало сквозь тонкие вуали облаков, создавая мерцающий ореол, который подчеркивал призрачную красоту окутанного ею мира, и в лунном свете Хань Чжэньшань казался видением. Высокий лоб, брови, напоминающие изгиб тонких луков, и глаза, в которых, казалось, отражалась вся глубина ночного неба, — все это создавало образ совершенной красоты. Уголки его губ слегка приподнялись в едва уловимой полуулыбке. Его волосы, собранные в тугой пучок, отливали тёмным шёлком, а свободные пряди, выбившиеся из него, нежно касались шеи.

Линьсинь глубоко вздохнула. Она не собиралась искать фаворита императрицы и предупреждать его о готовящемся покушении. Но сейчас, увидя его, ей на миг стало страшно, что такая красота обречена погибнуть. В эту минуту ей стали безразличны Гоцинь и принцесса, братец Цао и даже Панжунь.

— Нет, мне не страшно. Я уже потеряла всё, что могла потерять. Но вы… — Линьсинь на мгновение умолкла, переводя дыхание. — Будьте осторожны. Вас хотят убить. На вас готовится покушение.

К её удивлению, Хань ничуть не испугался, однако с улыбкой уточнил.

— И кто же собирается прикончить меня? Господин Шэнь или господин Цао? Или оба вместе?

— Вы уже знаете об этом? — растерялась Сун Линьсинь.

Хань рассмеялся.

— Конечно. Достаточно было вчера увидеть ваш взгляд на принцессу, чтобы решить, что вас едва ли огорчит её смерть. А мне достаточно было взглянуть на господина Шэня и господина Цао, чтобы понять их желание избавиться от меня.

Линьсинь перевела дыхание, чтобы скрыть замешательство. Она была поражена. Не тем, что Хань знал о враждебности Шэня и Цао к нему, это было очевидно, а его пугающим спокойствием. Оно не было спокойствием человека, знающего о возможном риске, это было спокойствие бессмертного.

Хань слегка наклонил голову, его взгляд стал еще более мягким,

— Я чувствую, что Небо неспокойно. — Он сделал паузу, словно давая ей время осознать его слова. — Но повода для беспокойства не вижу.

Линьсинь не верила своим ушам. «Как он мог быть так спокоен, зная, что его жизнь в опасности?» — мелькнула мысль. Наверное, именно так и ведут себя те, кто не принадлежит этому миру, кто видит дальше, чем простые люди…

— Но… — наконец выдавила она. — Люди, которые хотят вас убить, не остановятся ни перед чем.

Хань лишь пожал плечами, его взгляд оставался все таким же безмятежным.

— У каждого в мире есть свой путь, госпожа Сун. Я не знаю, что уготовила мне судьба, но я готов встретить её лицом к лицу, каким бы ни был исход.

Он вновь посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставило Линьсинь почувствовать себя еще более потерянной.

— Однако, — произнес он мягко, — я благодарю вас. Ваше предостережение услышано.