…Запах осенней листвы смешивался с ароматом благовоний, а блёклое осеннее солнце бросало причудливые блики на расшитые одеяния придворных. Вельможи и евнухи, словно пёстрые бабочки, порхали меж деревьев, стараясь выделиться, дабы снискать благосклонность императора. Наложницы, укрывшись в паланкинах, наблюдали за происходящим, потягивая благоухающий чай из фарфоровых чашек.

Каждый род старался выделиться, подчеркнуть свою значимость в иерархии империи. Ли, как царствующая династия, несомненно, задавала тон. Их одеяния выделялись изображением драконов. Остальные не отставали, используя сложные узоры, символизирующие их историю и достижения. Богатые меха — соболь, рысь, лиса — не столько согревали в прохладную погоду, сколько говорили о достатке и роскоши. Их оружие также свидетельствовало о высоком статусе: луки из редких пород дерева, инкрустированные нефритом и слоновой костью, стрелы с наконечниками из стали, клинки с гравировкой — все подчёркивало принадлежность к элите.

Возле императорской колесницы стояли воины в доспехах, соколиные перья, украшавшие их головные уборы, легкомысленно трепетали на ветру, вторя суете вокруг.

Кроме принцев, тут были отпрыски семейства Сун и молодые аристократы семейства Ван. Род Чжао представляли чуть протрезвевший Чжао Цзэшинь и его брат, семейство Шэнь выставило Шэня Панжуня, а Цао — Цао Цзюньмина.

В воздухе как предгрозовая духота витало странное напряжение. Император настоял, чтобы после торжественного завершения охоты его старший сын, Ли Мин, был объявлен наследником престола. Решение о назначении было принято им после долгих раздумий. Император надеялся, что это укрепит династию и развеет дурные слухи.

Титул, которой принц получал от отца-императора в первую очередь зависел от статуса его матери, в дальнейшем — от способностей самого принца. Сыновья императрицы и благородных супруг обычно получали титул «цинван» — принц первого ранга, сыновьям наложниц более низкого ранга и внукам императора присваивались титулы цзюньван — принц второго ранга, принцы третьего ранга именовались бэйлэ, четвертого — бэйцзы. От ранга зависело количество привилегий, денежное содержание и количество слуг. Ранг принца мог быть повышен при наличии заслуг или понижен в качестве наказаний. Титул наследного принца мог получить любой принц по выбору императора, предполагалось, самый способный и добродетельный.

Первый и второй принцы были сыновьями императрицы Сяочжэнь и были цинванами. Третий и четвертый сыновья от благородной супруги Тун носили титул цзюньван.

Принц Чунь с трудом скрывал раздражение, младшие сыновья мрачно переглядывались, а принц Ли Мин то и дело надменно вскидывал подбородок. Он был уверен в своей избранности и не сомневался, что достоин трона,

Ли Лунчжэнь считал решение императора поспешным: первый принц был не очень зрел и не очень умён. Ли Чунь, второй принц, вспыльчивый и дерзкий, тоже не отличался умом, а вот Ли Тайфай и Ли Цзянь, третий и четвёртый принцы, были куда спокойнее и разумнее. Однако своего мнения Лунчжэнь вслух не высказывал, но внимательно оглядывал участников охоты. Рядом с ним стояли Лю Бинь и его молодой сотрудник Ци Цзинь Юэ, облачённый в новенький халат чиновника шестого ранга. Волосы, убранные под форменную шапку, обнажили мощную шею и очень широкие плечи.

Ли специально взял с собой Лю, хорошо знавшего Вэня, и Ци, надеясь по его поведению понять, кто же здесь искомый бастард. При этом, какого бы мнения не придерживался Лю Бинь о Ци Цзинь Юэ, сейчас он лучился любезностью и уважительно называл его Цзинь-шао. Ци тоже был предельно вежлив. Ещё десяток судейских чиновников, одетые как егеря, по приказу Лунчжэня следили за отобранными им подозрительными юнцами и крупными семьями.

Между тем в пышной толпе внимание Ли Лунчжэня привлёк незнакомый юнец, стоявший рядом с главой рода Чжао.

— Что тут происходит, господин Чжао? Откуда все эти художники, поэты и разряженные женщины? Это и есть императорская охота?

Вопросы юноши, задававшиеся испуганным полушёпотом, вызвали на лице хоу Чжао Вэйчана только усмешку. Разумеется, его племяннику Линь Сичжэ, только что прибывшему из провинции, трудно было понять происходящее. Чжао снисходительно пояснил, что сцены удачной охоты и побед в сражениях, как и поэмы, рисовавшие императоров носителями традиционных боевых ценностей, регулярно заказывались двором, что объясняло присутствие здесь многочисленных живописцев и поэтов, алчущих заказа. Ну а женщины? Некоторые появлялись здесь, чтобы покрасоваться в новом платье, иные, чтобы поохотиться на дичь, а для кое-кого это был прекрасный повод поохотиться на женихов.

Линь Сичжэ всё ещё не мог до конца осмыслить увиденное. Его, привыкшего к скромной жизни в провинции, где искусства были уделом немногих, а женщины находились в тени, шумный мир императорского двора ошеломил. Он смотрел на художников, сосредоточенно наносивших мазки на полотна, и на дам, чьи наряды сияли ярче любых драгоценностей. Одобрение императора, как оказалось, можно было заслужить не только отвагой на поле боя, но и изящным стихом или искусно расписанным веером. Искусство здесь было не украшением, а инструментом — средством для прославления монарха и поддержания его величия.

Чжао Вэйчан лишь кивнул, довольный тем, что племянник начинает понимать.

— Именно так, Сичжэ, — ответил он. — Двор — сцена, где каждый играет свою роль. Художники и поэты создают декорации и реквизит для представления. А женщины… — он лукаво улыбнулся, — они главные артистки этого театра.

Линь Сичжэ вздрогнул, когда одна из дам, одетая в ярко-алое платье, проскользнула мимо, обдав его лёгким ароматом духов. Её взгляд, полный вызова и ожидания, на мгновение задержался на нём. В этот момент он почувствовал себя невольным участником всей этой интригующей игры, чувствуя, как в груди зарождается смесь страха и любопытства.

Ли Лунчжэнь нахмурился и вздохнул. Линь Сичжэ? О племяннике Чжао тоже ничего не было известно… Откуда он взялся? Потом мрачный взгляд Лунчжэня пробежал по рядам и сначала упал на Хань Чжэньшаня, юнца, расположившегося на пне в чжане от палатки императора и занятого каким-то свитком. Рядом с Ханем стоял начальник архива Вэй. Он не отличался красотой. Под высоким лбом залегали глаза — проницательные и колючие, словно осколки обсидиана. Узкие губы редко трогала улыбка. С Ханем они что-то обсуждали, разговор был неторопливым и вежливым, и Вэй то и дело кивал.

Молодой чиновник Ян Цзюнь, блестяще сдавший экзамен и служивший сейчас в академии Ханлинь, и Мао Юнцин, выигравший императорские состязания мечников, тоже стояли вместе и рассматривали клинок, который вынул из ножен Юнцин. Меч был старинной работы с тёмным тиснением по одной из граней лезвия. Ян, хоть и привык больше к книжным фолиантам, нежели к оружию, с уважением разглядывал сталь клинка.

Но юнцы разглядывали не только клинок, но и украдкой поглядывали на юных красавиц.

Сун Линьсинь прибыла в сопровождении брата Суна Хэлиня и его супруги Чуи, с ней приехала и Ван Мэй. После встречи и разговора с Мэй на сердце Линьсинь немного полегчало. Ситуация для неё не изменилась, но возникшее понимание, что её Шэнь сам нелюбим, что внимание его невесты отдано другому, не могло не забавлять её. Они с Мэй отделились от родни и не спеша подошли к шатру императрицы, надеясь увидеть там принцессу Ли Ицзюнь, Шэнь Гоцинь, Ханя и Шэня и понаблюдать.

Все они действительно были у шатра. Первой мелькнула принцесса Ли Ицзюнь, тепло улыбаясь Ханю.

Наряды принцессы, из шелков самых редких цветов, вызывали восхищение и тайную зависть. Ее платья, ниспадающие мягкими складками, всегда были безупречны в своем крое, подчеркивая изящество фигуры, но не выставляя ее напоказ. Но не только ткани и крой пленяли взор. Особое место в облике занимали украшения, среди которых выделялись те, что закрывали лоб, их тонкая, филигранная работа, инкрустированная жемчугом и мелкой россыпью самоцветов, придавала её образу загадочность и неповторимость. Ее манера ходить, опираясь на изящный посох, также служила образцом для подражания. Принцесса словно парила над землей, и ее легкий, невесомый шаг вызывал восхищение.

За ней подскочила красотка Шэнь Гоцинь, которая тоже не отводила глаз от красавца Ханя Чжэньшаня. Её наряд, тщательно подобранный, струился по её изящной фигуре, словно драгоценная вода. Шелк цвета ночного неба, расшитый серебряными нитями, собирался в изысканные складки у щиколоток, а лиф, плотно облегающий её тонкую талию, обнажал изгибы шеи и плеч. На шее ниспадала жемчужная нить, где каждая жемчужина казалась идеальной каплей росы. Серьги покачивались в такт её движениям. Шэнь Гоцинь держалась с неподражаемой грацией, её взгляд, полный решимости и легкого вызова, был прикован к мужчине, чье присутствие, казалось, наполняло всё пространство вокруг.

Черты Ханя Чжэньшаня казались выточеными, как у древних героев — резкий профиль, глаза, в которых таилась мудрость веков, и линия губ, одновременно суровая и манящая, безупречный в своей простоте даосский халат. Поведение юноши было сдержанным и спокойным. Он был равно любезен со всеми и ни одной девице не выказывал предпочтения. Сейчас принцесса Ли Ицзюнь и Шэнь Гоцинь наперебой кокетничали с Чжэньшанем, заказывая ему стихи.

Сун Линьсинь и Ван Мэй стояли рядом, изображая восторженную публику.

— А теперь о сборах на охоту, которые привели к выпивке… — лукаво улыбнулась красавцу принцесса.

Хань Чжэньшань бездумно отчеканил.

— Нарукавник парчовый с соколом зеленоглазым,

В шубе собольей, верхом на буланом коне

объехал весь лес я — нигде знакомых не видно,

Коня подстегну, поеду в ближайший трактир!

Девицы восторженно завизжали.

— А теперь сочините строки о тоске сокола по свободе, — задала тему Шэнь Гоцинь.

Хань Чжэньшань не думал ни мгновения.

— Летние росы инеем стали — осень повеяла хладом,

Сокол ринулся на фазана — смотрит горящим взглядом.

В яшмовых путцах вернулся на нарукавник парчовый,

Но смотрит с глухой тоской на далёкие горы…

— Господин Хань, а вы сами участвуете в охоте? — кокетливо спросила принцесса.

Хань Чжэньшань кивнул и проскандировал.

— Холодный ветер силён. Последние листья на ветках.

В озябших горах нет птиц, и лисы все разбежались.

Есть мяса жирный кусок, кожа, чтоб сшить нарукавник,

Чёрный шелковый шнур, чтобы сплести поводок…

Вэй, начальник императорского архива, слушал Ханя с улыбкой, не выказывая ни зависти, ни желания вступить в разговор с красавицами. Ян Цзюнь и Мао Юнцин откровенно любовались девицами, и бросали на красавца Ханя ревнивые взгляды, явно завидуя вниманию, которым его одаряли.

И не только они. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин тоже не сводили глаз с Ханя, но если во взгляде Цао на любимца императрицы и свою невесту Шэнь Гоцинь читалось только холодное любопытство, то лицо Шэня исказила злая гримаса.

Хань Чжэньшань… Шэнь никогда не считал его ровней себе. Он крепче сжал кулаки. Этот легкомысленный взгляд, которым он одаривал принцессу, — всё это задевало его до глубины души. Он, Шэнь Панжунь, сын влиятельного сановника, выросший в богатстве и почёте, не мог позволить себе такую расточительность в словах и жестах. Ему был чужд этот легкий тон, принцесса, его будущая жена, была для него священна, объект поклонения, а не игривых перебранок.

Но Хань Чжэньшань, казалось, не замечал напряженного молчания Шэня. Он продолжал вести беседу с принцессой и Шэнь Гоцинь, наклоняясь к ним с такой непринуждённой фамильярностью, что у Шэня участился пульс. Казалось, что этот выскочка не только бросает вызов его чести, но и осмеливается претендовать на расположение той, что предназначена ему, Шэню, по праву рождения. Шэнь Панжунь хотел прервать этот невыносимый диалог, заставить Ханя замолчать, показать ему истинное положение вещей. Но сдерживался, понимая, что необдуманный поступок может навредить ему. Он ждал, внимательно выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар. Удар, который будет столь же точен, сколь и разрушителен.

Цао Цзюньмин видел в этой сцене игру амбиций, попытку принцессы поиграть на чувствах жениха. Эта игра его не касалась напрямую, но он не упускал возможности изучить всех участников, чтобы лучше понять их скрытые мотивы. Принцесса Ицзюнь и Шэнь Панжунь, скованные рамками приличий, — представляли для него интересные фигуры на шахматной доске дворцовых интриг. Но его невеста, Шэнь Гоцинь, и это было заметно всем, явно сходила по Ханю с ума.

Видя, как его будущая жена беззастенчиво демонстрирует свои чувства к другому, Цао Цзюньмин испытывал смешанные ощущения. С одной стороны, холодный расчетливый ум подсказывал, что это всего лишь игра, однако, глубоко внутри, в той части его существа, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз, закипали бессилие, гнев, унижение. Он, Цао Цзюньмин, человек, привыкший управлять, оказался беспомощным перед неприкрытой влюбленностью своей невесты? Его гордость была задета, собственнические инстинкты пробудились. Он видел, как глаза Гоцинь сияют при взгляде на другого, и эта картина терзала его, подпитывая внутреннее раздражение.

Когда Цао Цзюньмин видел искру в глазах Шэнь Гоцинь, направленную на другого, в нем росло непреодолимое желание сломать ее, заставить смотреть только на него.

— А сами-то вы пойдете на охоту, Чжэньшань-шао? — поинтересовалась Шэнь Гоцинь.

Хань кивнул и встал.

— О, да, я обещал её величеству поймать косулю на ужин, и мне уже пора.

Хань Чжэньшань взял один из луков, сложенных возле военных обозов, и ушёл на западную окраину леса, не слушая окрики егерей, что там, на пустоши, ничего не найдешь. Шэнь Панжунь, наблюдавший за ним, сопровождал его уход тяжелым, исполненным злобы взглядом. В его глазах читалась не только зависть, но и злорадство, словно он предвкушал неудачу Хань Чжэньшаня. И тут Ли Лунчжэнь заметил, что самого Панжуня оглядел Ци Цзинь Юэ и, если Ли что-то понимал в мужских взглядах, в глазах Золотой Луны было явно выраженное пожелание сдохнуть. Да, это было чистое, неприкрытое пожелание смерти, резкое и холодное, как лезвие.

Невысказанная вражда витала в воздухе, напряженная и осязаемая. Три фигуры, три мира, переплелись в одном мгновении, каждый со своими скрытыми мотивами и невидимыми битвами. Хань Чжэньшань уходил в лес, Шэнь Панжунь сжигал его взглядом, а взгляд Ци Цзинь Юэ предвещал Панжуню скорый конец — все это происходило под равнодушным небом, которое ничего не знало о человеческих страстях.

Ли Лунчжэнь тихо спросил Лю Биня, не напоминает ли ему кто-то из этих юнцов жреца Вэня? Накануне, увидя портрет Вэня, нарисованный Ци, Лю Бинь вздрогнул, и признал, что портрет удивительно похож на оригинал. Сейчас Лю Бинь долго молчал, оглядывая юношей, но потом покачал головой.

— Нет, с Вэнем вроде никто не схож. Юнец Хань слишком красив, Ян слишком рослый, а Мао — горбоносый и густобровый, ничуть не похож на жреца.

Почти то же самое сказал и Ци Цзинь Юэ, но мотивировал своё мнение иными аргументами.

— Хань привлекает слишком много внимания, едва ли сын Вэня стал бы вести себя подобным образом. Ян и Мао держатся в тени, но очевидного сходства с Вэнем я в них не нахожу. Да и едва ли мы сможем выследить его по внешности, — только по деяниям. А деяния его будут, разумеется, преступлениями: ведь ему надо убить членов семей самых знатных родов, и пока он это не сделал — он неуязвим. Более того, — Ци глубоко вздохнул, — я сильно сомневаюсь, что мы вычислим его по первым убийствам.

Ли Лунчжэнь оторопел и резко повернулся к Ци.

— Почему?

Ци вздохнул и быстро ответил.

— Я просто сужу по себе. Если он не глупее меня и у него большие планы мести, то он должен позаботиться о разных версиях событий и едва ли мы сразу поймём, что имеем дело именно с ним. Ведь проще всего спрятать убийства, замаскировав их под несчастные случаи или самоубийства. Мы сможем понять, кто он, только по третьему, четвертому, а то и пятому убийству.

— То есть, придётся ждать, пока он убьёт несколько человек, чтобы найти его? — переспросил Ли Лунчжэнь, в его голосе звучали нотки недоверия.

Ци Цзинь Юэ уверенно кивнул, его лицо было мрачным.

— Боюсь, что так. Он будет выбирать жертв так, чтобы минимизировать связь между ними и собой. Возможно, он будет создавать ложные следы, чтобы отвести подозрения от себя. На первых порах каждое убийство может казаться изолированным, не связанным с другими.

— Но мы не можем просто сидеть и ждать, — возразил Ли Лунчжэнь, — пока он закончит!

— Я понимаю, — спокойно ответил Ци. — Нужно найти закономерности поступков и следы, которые он, возможно, неосознанно оставит. Что мы ещё можем?

Ли Лунчжэнь только вздохнул и мрачно кивнул. Умом он понимал правоту Ци Цзинь Юэ, но не верил, что дело в самом деле дойдет до убийств.

На поляне появилась вдовствующая императрица. Император поднялся навстречу матери, её величество мягко опустилась на подушки, её тонкие пальцы коснулись резной ручки чёрного дерева. В эту минуту вернулся Хань Чжэньшань, к изумлению, многих, неся на плече молодую косулю. Добычу любимца её величества тут же отнесли в шатёр к поварам, императрица с приветливой улыбкой поманила к себе Ханя, император тоже проронил несколько хвалебных слов о его добыче.

Хань сел у ног императрицы и неожиданно спросил.

— Государь, разумно ли отправлять на охоту будущего наследного принца? Ведь это опасно.

Это была почти дерзость. На лица придворных легла смесь удивления и страха. Воцарилось напряжённое молчание. Император повернулся к любимцу матери, но лицо правителя оставалось непроницаемым. Казалось, он обдумывал сказанное.

— Вы сомневаетесь в его силах, Чжэньшань-шао? — наконец произнёс император. — Или боитесь за его жизнь?

Чжэньшань опустил голову в поклоне.

— Государь, охота — вещь непредсказуемая. Дикие звери, затаившиеся в густых зарослях, коварные ловушки и капканы, или даже банальная случайность — всё может обернуться бедой.

Император усмехнулся.

— Будущий наследный принц — солдат империи. Пусть покажет себя. Иначе как он станет настоящим правителем? Посмотрим, на что они все способны.

Вдовствующая императрица, попросив Ханя сыграть, снова откинулась на подушки. А Хань, вынув из рукава флейту-сяо, заиграл.

Принцесса Ли Ицзюнь замерла. Мелодия, тихая и протяжная, подобно дыханию ветра в бамбуковой роще, поплыла над затихшим лесом. Звуки, казалось, просачивались сквозь листву старых деревьев, ложась золотыми пятнами на лагерь императора. Пальцы Ханя непринужденно перебирали отверстия на флейте. Даже ветер затих, прислушиваясь к печальной песне. Даже сверчки в траве на мгновение умолкли, словно боясь нарушить магию игры… Наконец Хань умолк. Он медленно опустил флейту, прижав её к груди, словно оберегая от холода.

Тишина стала ещё более гулкой и ощутимой. Император повёл рукой, давая знак начинать охоту. Забили барабаны, начиная традиционный охотничий ритуал. Главное действо должно было развернуться в глубине леса, на востоке, по новым правилам. Раньше для аристократов на императорской охоте применяли тактику циусянь: группы солдат окружали большой участок леса и выгоняли дичь и зверьё на поляны, где её можно было легко застрелить. Но остальным военным приходилось бегать с арбалетом и луком по лесам до изнеможения. Однако на этот раз егерям запретили выгонять дичь из леса: было объявлено состязание между охотниками на звание лучшего стрелка, который за день набьёт больше дичи.

Егеря, одетые в скромные тёмные халаты, терявшиеся на фоне жухлой листвы, украдкой переглядывались. Ведь одно дело перестрелять дичь, выгнанную тебе прямо под копьё или лук, и совсем другое — выследить и убить зверя в лесной чаще. Принцы медленно продвигались вглубь леса, — каждый на своём участке. Егеря, словно тени, следовали за ними, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина леса нарушалась лишь потрескиванием сухих веток под ногами и тихим шелестом пожелтевших листьев, ещё оставшихся на ветвях.

Постепенно все исчезли в глубине леса.