Ли Лунчжэнь сидел в своем кабинете, задумчиво перебирая кисти. Свитки документов, исписанные тонкими иероглифами, были разложены ровными стопками. Последняя осенняя муха уныло жужжала у окна. Ли хотел прибить мерзавку, но передумал, и вызвал к себе одного из лучших своих людей, Лю Биня.

Молодой человек, еще не достигший тридцати лет, держался с достоинством.

— Приветствую, господин Ли, — проговорил Лю Бинь, поклонившись.

Лю Бинь нравился главе судебного ведомства: он был умен и честен, разбирался в дворцовых хитросплетениях и легко угадывал причины и истоки преступлений. Ли Лунчжэнь ценил и прямолинейную откровенность Лю Биня, которая так редко встречается в придворной среде, где каждый шаг и каждое слово просчитаны. Он приблизил его к себе и ни разу не пожалел об этом.

Сейчас он велел Лю установить слежку за новым сотрудником.

— Меня интересуют его прихоти и склонности, а также знакомства при дворе. Я должен знать, с кем встречается Ци Цзинь Юэ и о чём беседует.

— Ци Цзинь Юэ? — на физиономии Лю Биня изобразилась непередаваемая словесно гамма чувств. — Сынок Ци Луаня принят на службу? — изумился Лю Бинь.

— А что не так? — не понял Ли Лунчжэнь. — Ты что, его знаешь?

— А кто же его не знает? — усмехнулся Лю, — Мечник он, конечно, превосходный, но репутация у него жутковатая, — сморщил нос Лю Бинь, точно унюхал вонь нужника.

— То есть? Плохо гадает?

Лю Бинь презрительно отмахнулся.

— Гадает он для отвода глаз, хоть и наговорил моей тётке, что у той двадцать восемь лет назад выкидыш был. Тётка-то всю жизнь добропорядочной старой девой прикидывается! И как узнал, интересно? Ну, да я не об этом. Его папаша Ци Луань и Вэнь Шэнь с детства знакомы были, и Ци-младший в доме Вэня днями торчал. А после Вэнь взял его себе в храм и учил его.

— Храмовым ритуалам?

— Даосским волхованиям! Вэнь-то большой дока был. Только из детей самого Вэня никто к его делу не приохотился, бездари, а Цзинь-шао всё на лету хватал. И талант у него проявился к антикварному делу. Он так поднаторел, что сегодня ни один аукцион торговых домов Ван и Сун без него даже не начинают! Его слово — закон, его оценка — приговор. Всех знатоков за пояс заткнул, а Линь Фаню вообще репутацию испортил, дураком выставил. Он может с лёгкостью определить подлинность предмета, его возраст, историю и истинную ценность. Эксперты, годами копившие опыт и репутацию, отчаянно завидуют ему. Такая хватка, такая память, такой острый ум!

— Даже так? — Ли Лунчжэнь поднял брови. — Никогда бы не подумал. Так значит, ты допускаешь, что он может быть полезен? — снова спросил Ли, прищурившись.

— Полезен? Возможно. Но злые языки да завистники поговаривают, что не зря, мол, на кладбище живёт! Не иначе, могилы раскапывает, сокровища ищет. Правда, кладбище под охраной, и ни одной разрытой могилы там никогда не находили, но кого этим убедишь? Говорят, что он, как опытный волк, где живёт, там не блудит и не ворует!

Ли Лунчжэнь усмехнулся. Для человека страшнее всего — не недостаток силы, а недостаток ценности. Но Ци, оказывается, не набивал себе цену, скорее прибеднялся… Выходит, Ци Цзинь Юэ хорошо владеет мечом, и отлично оценивает антикварные вещи. Сдал экзамен и хочет должность. И он точно — не сын Вэня: его отец хорошо известен. При этом он, оказывается, недурно зарабатывает, работая на дома Ван и Сун, участников заговора против Вэня! Стало быть, о мести не думает?

— Он давно работает на дома Сун и Ван?

— Пять лет.

Пять лет? Но …ведь он сам сказал, что ему двадцать один год! Когда же он успел стать оценщиком? Этому за год не выучишься… С шестнадцати лет — такое понимание? Подлинно гений!

— Пять лет? Сколько же он заработал за эти годы?

— За аукцион в Синбее он получил около десяти золотых лянов. Аукционов в год проводится до сотни. Если с каждого он имеет столько же, бедняком его не назовешь, — отозвался Лю Бинь.

— Но почему он живет на Восточном кладбище?

— Потому что определение удачного захоронения для богачей приносит ему еще три золотых ляна с каждых похорон.

— Хм, тогда можно жить и не тужить…

— А он и не тужит. Пьёт лучшие вина в лучших тавернах, одевается у лучших портных, участвует в турнирах мечников… При этом спит и видит взлететь ещё выше! Сплетни ходят, что в зятья старику Суну набивается. Губа не дура!

— Даже так…

Ци Цзинь Юэ… Каждый раз, когда Лунчжэнь думал о нём, его мысли словно обо что-то спотыкались. Он почти интуитивно понимал, что тот — не лжец по натуре: лжецов Ли видел достаточно. И этот человек слишком высоко себя ценил, чтобы совершить откровенную низость. Он, даже если окажется врагом, будет играть по правилам.

Однако возможно ли, чтобы Ци намеренно привёл ему ложное толкование событий? Попросту обманул? Что, если никакого бастарда Вэня вообще не существует?

Увы, версия Ци, хоть и внушала Лунчжэню некоторое недоверие, давала хоть какую-то нить для расследования, отказ же от неё означал просто тупик.

Так что, допустим, незаконный сын Вэня всё же существует. И что, если он действует заодно с Ци Цзинь Юэ? В этом смысле, что может быть лучше для мстителя, как иметь своего человека в судебных органах? Но, если понять намерения Ци, можно действовать на опережение, и самому подкидывать мстителю ложные сведения через Ци.

Но как ему самому, Ли Лунчжэню, опознать лисёнка? Разброс в годах слишком значителен, однако очевидно, что бастарду сейчас не шесть, а от восемнадцати до тридцати. Кем он может быть, если реально собрался мстить? Ци намекнул на одну из фрейлин двора, как на мать лисёнка. Если роды были тайными, бастард будет представлен двору как чей-то племянник и, конечно, ему уместнее всего затаиться среди «золотой молодёжи» двора.

Но кто он? Десятки фрейлин принцесс набираются из пяти основных родов столицы. Если она тайно родила, её выблядок может именоваться Сун, Ван, Чжао, Шэнь или Цао! В роде Сун единственный наследник — Сун Хэлинь. Ему двадцать с небольшим. Братьев нет, зато несколько сестёр. Ван Няньчунь наследует роду Ван, ему тоже где-то двадцать. Шэнь Панжунь — красавец, надежда рода Шэнь, Цао Цзюньмин — ему тоже двадцать, лицо — вылитый глава рода Цао, и, наконец, Чжао Цзэшинь — наследник семейства Чжао, пьянчуга и блудник.

Кто-то из них? Лунчжэнь недоверчиво хмыкнул. Едва ли. Скорее надо искать тех, чьё происхождение либо темно, либо скрыто. Почти сутки перебирая папки с делами, он в итоге отобрал троих. И неудивительно, что первым в списке оказался Ян Цзюнь, молодой чиновник, блестяще сдавший императорский экзамен. Вторым — племянник главного ловчего, Мао Юнцин, выигравший императорские состязания мечников. Третьим — любимец императрицы Хань Чжэньшань, ученик Сяо Сюэцзюаня.

Ли попытался рассмотреть дело и с иной стороны. Кто будущие жертвы сына Вэня, ведь убийцу можно вычислить и по ним. Тут всё было ясно: роды Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао. Именно этим придворным, имеющим высший ранг «опоры государства», состряпавшим донос на Вэня и погубившим его, должен отомстить его сын.

Но что можно сделать таким людям? Мститель, кто бы он ни был, движимый ненавистью и скорбью, не может позволить себе открытое противостояние. Его противники — не просто влиятельные сановники, но столпы самой империи, их власть неоспорима, а влияние простирается далеко за пределы императорского двора. Любая попытка прямого вызова равносильна самоубийству, обречённому на провал ещё до начала. Поэтому его месть должна была быть изощрённой, подобной яду, медленно разъедающему изнутри, или тени, неуловимо преследующей свою жертву.

Будущие жертвы мстителя — это сама империя, и он не просто хочет их смерти, он хочет, чтобы они увидели, как всё, что они строили, рушится у них на глазах, как их собственная подлость оборачивается против них. Тогда его месть будет не внезапным ударом, а медленным, мучительным падением, предопределённым их же грехами…

Ли Лунчжэнь никак не ожидал, что Ци Цзинь Юэ будет приходить на службу вовремя. Тем не менее, Ци явился в точно установленное время и тут же получил от начальника первое задание.

— Нарисуйте портрет вашего учителя Вэня.

Ци просто кивнул и тут же вывел на листе несколько кривых линий, которые на глазах Ли Лунчжэня переплелись, точно задымились, и вдруг породили из хаоса нечто узнаваемое. Проступили высокие скулы, острый подбородок, тонкий, прямой нос. Глаза — прищуренные, мудрые, словно видевшие вечность. Сходство было схвачено безупречно: лицо Вэня дышало спокойствием и внутренней силой. Казалось, он вот-вот сойдёт с листа и заговорит. Закончив, Ци Цзинь отложил кисть. В глазах его не было ни гордости, ни удовлетворения. Только тихая печаль, а на листе застыл именно тот Вэнь, что жил в памяти Ли Лунчжэня.

— Это он в последние годы. А как может выглядеть его сын?

Ци Цзинь Юэ пожал плечами.

— Я видел его старших сыновей, но они тогда казались мне уже стариками. Я ведь ровесник его правнуков. Наш род можно отличить по длинному острому носу с узкими крыльями и резкому слому бровей — от дальнего предка-уйгура, род Ван известен подтянутыми к вискам прямыми бровями, род Сун — сухощавостью и впалыми щеками, люди рода Цао славятся высокими лбами и мощными подбородками, люди рода Шэнь имеют выразительные глаза. Черты же рода Вэнь были правильны, но без особых примет.

— Но он может быть привлекателен? — спросил Ли.

— Младший внук Вэня женился на красавице из Лояна, их сын, правнук Вэня, был, как я помню, очень миловиден, — не задумываясь, ответил Ци.

Ли Лунчжэнь мрачно вздохнул. Никаких примет, никаких намёков, никаких направлений поисков. Единственное указание — возраст. От восемнадцати до тридцати трёх. Ли усмехнулся. Даже он сам подходил: ему в этом году исполнялось тридцать три.

Надо сказать, что слежка за Ци Цзинь Юэ, на которую Лю Бинь отрядил своих лучших людей, дала немало сведений о его новом служащем. Получив назначение в канцелярии, юный наглец получил новенький халат шестого ранга и чиновничью шапку. После этого Ци заявился в родной дом, где ещё на пороге облобызал любимую матушку и всю свою многочисленную родню. Принесённое им известие о приеме на службу в судебное ведомство привело к тому, что слуги забегали по дому, готовя праздничную трапезу.

«Значит, намерения у него всё-таки серьёзные», — подумал Лунчжэнь.

Дальнейшая слежка привела к тому, что Ли Лунчжэнь быстро узнал круг знакомых Ци. Там и вправду было много торгашей, поставщиков антиквариата и несколько известных ценителей старины. Было двое знаменитых даосов, закупавших утварь для храмов, и трое прославленных книжников-ученых.

Юнец и вправду считался знатоком. Ему доверяли оценивать редкие свитки и баоцаны. Шпионы подтвердили, что Ци, несмотря на молодость, давно стал негласным авторитетом круга коллекционеров и ценителей искусства. Он часами бродил по лавкам, вдыхая пыльный запах веков, и находил среди хлама настоящие сокровища. Его способность видеть ценность там, где другие видели лишь старьё, поражала. Его пальцы, словно щупальца, скользили по шершавой коже древних переплетов, и он мог с закрытыми глазами отличить подделку от оригинала, как искусный музыкант отличает фальшивую ноту от истинно звучащей. В его руках потрескавшаяся керамическая ваза шептала о руках гончара, что некогда лепил её, о том, какие закаты она видела, какие праздники украшала. Эту способность была не талантом, а своего рода мистическим даром. Но откуда этот дар?

Ли Лунчжэнь понимал, что знаток антиквариата, с незапятнанной репутацией и остротой глаза, может стать весьма полезным инструментом в тёмных делах. Ведь кто лучше сможет отличить подлинное сокровище от искусно подделанной фальшивки? Однако следившие за Ци не подтвердили его связи с криминалом.

Сейчас Лунчжэнь осторожно спросил Ци.

— Мне сказали, что вы — оценщик-антиквар и весьма авторитетны. Но вы так молоды…

Ци Цзинь Юэ ответил не сразу. Он ненадолго задумался, потом медленно проговорил, тщательно подбирая слова.

— Вэнь всегда говорил: «Истинный глаз умеет отсечь шум эпох и услышать тишину веков». Именно это я и называю талантом.

В глазах собеседника мелькнула ирония, но Ци Цзинь Юэ лишь едва заметно улыбнулся.

— Антиквариат, — продолжил он спокойно, — это не даты и печати. Это способность чувствовать холод глины, из которой был создан сосуд, или тепло кисти, коснувшейся шелка. Для кого-то это годы кабинетных исследований, для меня же — мгновение узнавания, когда вещь начинает говорить.

Он перевел взгляд на нефритовую подставку для туши, лежавшую на столе между ними. Камень казался живым, впитавшим в себя дыхание династий, и Ци Цзинь Юэ на мгновение замер, словно прислушиваясь к тихому шепоту вещи. Ли Лунчжэнь медленно кивнул, глядя на руки молодого человека, бережно касающиеся древнего нефрита. В этих движениях было что-то сакральное, не вяжущееся с юностью, но безошибочно считываемое как мастерство.

Когда Лунчжэнь обрисовал перед императором картину произошедшего и предположения Ци Цзинь Юэ о характере пророчества, Ли Синь откровенно расстроился.

— Я не имею никакого отношения к смерти Вэня! Он был казнён, когда я был третьим принцем! Приговор вынес отец. Или ты хочешь сказать, — бледность выбелила щеки императора, — что сыновья Вэня погибли за него по ложному обвинению, и мне тоже придётся нести бремя кары, независимо от степени моей личной вины?

Лунчжэнь вздохнул. Он хорошо знал эту черту его высочества принца Ли Синя: он был гневлив, не всегда мог сдерживать проявления сильного темперамента, но никогда не закрывал глаза на опасность, и видел те причины событий, которые многие предпочитали вообще не замечать.

— Незаконный ребёнок… — император задумался. — Мне тридцать семь, значит, он появился на свет уже при мне и может быть ровесником моих сыновей. Так ведь?

— Да, и я предполагаю, что он при дворе, иначе пророчество не имеет смысла. Если он сын какой-нибудь горожанки, у него практически не будет возможностей для мести. Ни Сун, ни Ван, ни Шэнь, ни Цао, ни Чжао не пустят его и на порог. У него должен быть довольно высокий статус. Я навёл справки, увы, дом Вэня был разграблен, и не осталось ни одного изображения членов его семьи и его самого. Недавно принятый мной на службу человек нарисовал для меня Вэня, но его дети… И бастард, если появится, будет под чужим именем.

— Да, называться Вэнем было бы глупостью с его стороны, — горько усмехнулся император. — Но ведь родить Вэню могла и замужняя, и тогда он будет считаться сыном её супруга!

Лунчжэнь мрачно кивнул.

— Ясно одно: его фамилия — не Ли, ибо женщина императорской династии не может уединиться на три месяца и тайно родить. Остальные все под подозрением. Но у меня возникла одна мысль… Не стоит ли… посмертно реабилитировать Вэня и его потомков?

— Я тоже думал об этом, — мрачно кивнул император, — но это решение будет идти против воли покойного отца. А я не хотел бы принимать пока решений, указывающих на ошибки прошлого правления… И как быть с охотой?

Боги! Ли Лунчжэнь вздрогнул. Он совсем забыл об императорской охоте. Отменить охоту было немыслимо: знатные семьи столицы уже съезжались к уступам Фань Иня. Ли Лунчжэнь закусил губу и задумался. Кто знает, может, именно на охоте что-то и проступит… Там соберутся все знатные роды столицы, и, если надо отследить бастарда Вэня — лучшей возможности, пожалуй, и не будет. А за оставшиеся до охоты дни нужно внимательно следить за Ци Цзинь Юэ и проверить происхождение трёх выскочек.

А с этим не получалось. Если слежка за Ци была весьма результативна, то дела с остальными обстояли гораздо хуже. Ян Цзюнь, молодой чиновник, блестяще сдавший императорский экзамен, был тёмной лошадкой. Три шпиона пытались вынюхать его происхождение, но никто не мог отследить его корни дальше скромной семейной школы в Учжоу, давно сгоревшей, а это вызывало подозрения. Откуда взялась такая проницательность и образованность у человека, чьи предки были всего лишь уездными учителями?

Жизнь Ян Цзюня была безупречна. Он жил скромно, избегал сомнительных знакомств, неустанно занимался вопросами службы. Шпионы, привыкшие к тому, что каждый человек имеет свои слабости, оказывались в тупике. Ян Цзюнь оставался чист, как первая снежинка и был лишен каких-либо уязвимостей, что делало его фигуру еще более загадочной.

Ли Лунчжэнь был обеспокоен. Ян Цзюнь вызывал у него одновременно и настороженность, и некое восхищение. Что скрывалось за этим безупречным фасадом? Была ли это истинная преданность государству, или же хитрая игра человека, обладающего поистине дьявольской осторожностью?

Прошлое Мао Юнцина было покрыто мраком. Он был не то подкидышем, не то сиротой, несколько лет служил подмастерьем в кузнечном цехе, потом стал выступать на турнирах мечников, проявил талант…

Хань Чжэньшань, любимец императрицы имел более открытое прошлое. Его наставник, Сяо Сюэцзюань, был известен, его ученичество — было фактом. Но и здесь, в этой кажущейся простоте, таилась ловушка. Монашеская среда, с её отрешением от мира, с её намеренной отстраненностью, стирала явные следы происхождения, превращая прошлое в туманное воспоминание.

Ли Лунчжэнь недоумевал. Что, если тайны Яна Цзюня, Мао Юнцина и Хань Чжэньшаня были не просто пробелами в биографиях, а частями сложной интриги, каждая деталь которой была тщательно подогнана?

Но нет, покачал он головой. У жреца Вэня мог остаться незаконный сын. Один. Но не трое же! А между тем все трое казались загадкой.

Что происходит? Где замечания и комментарии? Если не будет, автор остановит публикацию! Пишешь-пишешь, а толку…