Ворота Цзинфэн вели из императорского города Хуанчэн прямо в квартал Чунчжэнь, где располагались самые роскошные лавки богатейших антикваров, лучшие торговые и аукционные дома Восточного квартала. В воздухе здесь витал тонкий аромат сандала, смешанный с пряными нотками неведомых специй дальних земель. Торговые дома, чьи фасады украшали резные драконы и фениксы, манили покупателей блеском шёлка, мерцанием нефритовых украшений и манящим звоном серебряных колокольчиков. Их залы были наполнены старинными свитками давно исчезнувших династий, фарфором и бронзовыми изваяниями, хранящими тайны древних ритуалов, и богатые коллекционеры готовы были отдать целые состояния за возможность прикоснуться к этой магии времени.

В одном из таких антикварных салонов, чей вход был скрыт от шумных улиц пышным садом, в помещениях, отделенных от толпы резными панелями, встречались те, кто во чтобы то ни стало хотел сохранить приватность сделки, или те, кому нужно было поговорить без свидетелей. Сходились тут для приватной беседы как мужчины, так и женщины, так или иначе связанные с императорским дворцом.

Дочь главы дома Сун Линьсинь и Мэй из дома Ван встретились по взаимному договору. Они дружили с детства, а недавно их семьи породнились: единственный наследник рода Сун — Сун Хэлинь взял в жёны старшую сестру Мэй — Ван Чуи. Девицы часто встречались на семейных пиршествах, посещали богатые лавки и делились сплетнями, а последний год особенно сблизил их схожей бедой, ведь брат Сун Линьсинь женился на сестре Мэй отнюдь не по любви, а по приказу старейшины рода. Мэй же многие годы была влюблена в него и теперь должна была… просто улыбаться.

А Сун Линьсинь должна была вскоре выйти за брата Мэй, Ван Няньчуня. Няньчунь был расчетлив, хозяйственен и домовит, жаль только, женщины его никогда не интересовали. Впрочем, для рода Ван дурные склонности Няньчуня никакого значения не имели. Ему прикажут жениться, и он женится. Сама же Сун Линьсинь сходила с ума по красавцу Шэнь Панжуню, уже говорили о помолвке, но тот отверг её, предпочтя ей другую, и скоро, как говорили, у него должна состояться свадьба.

Сейчас Мэй торопливо заговорила, зная, что сообщенное ею будет небезразлично подруге.

— Ты слышала последнюю новость? Глава рода Шэнь намеревался отдать свою дочь, признанную красотку Шэнь Гоцинь, за старшего сына рода Цао, она согласилась, но теперь ни в какую! И знаешь, почему?

Сун Линьсинь подняла голову. Она против воли жадно ловила новости дома Шэнь, хоть они разрывали сердце.

— И почему же? — Линьсинь не могла не спросить, хоть и ненавидела себя за это.

— Потому что Шэнь Гоцинь влюбилась в Ханя Чжэньшаня! Любимца императрицы!

Сун Линьсинь замерла и поспешно поставила чашечку на чабань, боясь расплескать. Красавец Хань Чжэньшань, фаворит вдовствующей императрицы? Между ним и пожилой императрицей не было плотской связи, он считался всего лишь её музыкантом, и потому его присутствие долго не замечалось, хоть он обладал внешностью, способной свести с ума самых искушенных женщин.

Вдовствующая императрица нашла в Хане доверенное лицо и советника, Его слово имело вес, его присутствие успокаивало, а его молчание порой значило больше, чем самые пламенные речи. Двор, привыкший к явным фаворитам-любовникам, с напряжением наблюдал за этой новой силой, которая, казалось, не стремилась ни к чему, но её влияние росло с каждым днём.

Линьсинь очень удивилсь. Хань, конечно, хорош собой, даже слишком, недаром вокруг его безупречного образа смерчем носились сплетни и интриги. Её величество в преклонных годах, ей далеко за шестьдесят, а юнец Хань — ровесник её внуков. Но откуда же тогда такой фавор? Ведь говорят, когда на него подали донос, императрица порвала его, не читая, и в жаровню бросила. Невероятное доверие и презрение к тем, кто пытается его очернить. Вдовствующая императрица понимает, что иногда лучше не опровергать, а просто игнорировать. Но почему?

— Согласись, — кивнула Мэй, слегка улыбнувшись. — Красотка Шэнь Гоцинь сильно рискует, если хочет перейти дорогу императрице.

Сильно рискует? Мать императора обладала властью, которая могла сокрушить кого угодно, и Гоцинь не могла не понимать этого. Если она так рисковала, значит, на что-то рассчитывала. Гоцинь всегда была хитрой, будучи ребёнком, легко умела добиваться своего, используя невинность как оружие. Теперь её умение манипулировать стало ещё изощрённее.

Линьсинь задумалась. Шэнь Гоцинь, чья красота была столь же ослепительна, сколь и её репутация, наверняка избрала путь тонкого соблазнения. Она знала, что её внешность — главное оружие, и на императорской охоте, среди лесов и полей, где придворная суета уступала место естественной красоте, она наверняка собиралась привлечь внимание Хань Чжэньшаня своей грацией во время конных прогулок, своими умением в стрельбе из лука, и, конечно же, своими откровенными взглядами, полными скрытого смысла, чтобы он сам увидел в ней ту, чьё общество ему будет приятнее и желаннее…

Сун Линьсинь вздохнула. Шэнь Панжунь — её единственная любовь, человек, к которому она тянулась всей душой, отказался от брака с ней так, будто она была пылью под его ногами. А его сестрица Гоцинь только смеялась над её разбитыми надеждами… Линьсинь усмехнулась. А может, Шэнь Гоцинь, зарвавшись в своей дерзости, приведёт к падению всей семьи Шэнь?! Это мысль грела душу Линьсинь, даруя временное утешение перед лицом собственной безысходности. Грела, но не согревала. Линьсинь не была зла, и дурные мысли не ублажали её.

— Всё это может кончиться ничем, Мэй, — попыталась она отмахнуться от слов подруги.

Однако тут слова Ван Мэй совсем смутили её.

— Как бы не так! Ты разве не знаешь? Всё не так просто. Шэнь Гоцинь думает, что завоевать красавца Ханя будет довольно легко, ведь она собирается часто бывать при дворе, когда её братец Панжунь женится на принцессе Ицзюнь. Император сам решил, что он достойный жених для его дочери, и императрица поддержала сына.

Линьсинь оторопела. Принцесса Ли Ицзюнь? Её Панжунь женится… на дочери императора? Теперь ей стали понятны и равнодушие к ней Панжуня и его поспешный отказ от брака.

«Так вот почему он так поступил…» — её сердце сжалось от обиды и боли.

Дыхание спирало, но она сумела взять себя в руки.

— Ну… что же… Счастья молодым, — проговорила она, сглатывая комок в горле.

— Ну что ты, дорогая, тебе, в отличие от меня, рано отчаиваться.

— Почему? — прошептала Линьсинь, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — С чего бы?

Ван Мэй покачала головой, на её лице играла загадочная улыбка.

— Принцесса Ли Ицзюнь абсолютно безразлична к Панжуню, но… тоже сходит с ума по красавцу Ханю! В последнее время она каждый день бывает во дворце императрицы, где находится Хань. Сама понимаешь, едва ли её визиты связаны с государственными делами.

Слова о влюблённости принцессы Ли Ицзюнь в фаворита императрицы Ханя Чжэньшаня были не пустой сплетней. Принцесса, часто появляясь в Сиреневом дворце бабушки, видела, что при императрице появился красивый юноша, а однажды, проходя мимо покоев императрицы, услышала звуки флейты-сяо, такие нежные и проникновенные, что каждый звук вызывал в ее душе странное, неведомое ранее смущение, которое она не могла ни объяснить, ни преодолеть.

Ли Ицзюнь влюбилась. Она не делилась своими переживаниями ни с кем, но тайны в императорских дворцах живут недолго. Ван Мэй, одна из фрейлин принцессы, заметила, как изменилась Ли Ицзюнь: ее глаза горели новым огнем, а слова стали робкими и неуверенными. Замечая, что взгляд принцессы часто обращен в сторону покоев императрицы, Ван Мэй очень скоро сделала правильные выводы.

Линьсинь подумала, что если принцесса действительно питает чувства к фавориту своей бабушки, то игра Шэнь Гоцинь становилась намного опаснее. Падение всей семьи Шэнь не казалось таким немыслимым делом.

— И Шэнь Гоцинь полагает, что может соревноваться с принцессой?

— Ну, — Мэй невесело усмехнулась, ибо дело шло о государственных тайнах, за разглашение которых можно было лишиться головы. — Если говорить о статусе, то, конечно не может. Но это не главное. Главное тут — чего хочет господин Хань.

Линьсинь не совсем поняла подругу, однако не стала переспрашивать.

Но что творит с ней эта проклятая любовь? Сун Линьсинь хотелось проснуться утром спокойно, без всяких воспоминаний о Шэне Панжуне, и никогда больше не думать о нём. И всё же, она вновь и вновь видела перед собой его лицо, его улыбку, слышала его голос, полный нежности. Это было похоже на жестокую шутку судьбы, когда любовь вдруг стала тюрьмой, из которой не было выхода. Каждый рассвет приносил новую волну боли. Воспоминания преследовали ее, как навязчивые призраки прошлого. Никто не мог понять глубину ее отчаяния, эту всепоглощающую пустоту, которая образовалась после его ухода.

Казалось, что сама любовь медленно пожирала её изнутри.

Женские разговоры — почти всегда о любви, мужские же — о самом главном. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин встретились в богатом квартале Фандэ, в лавке книжника Юаня, где воздух был наполнен тонким ароматом свежей туши. Шэнь Панжунь искал редкое издание трактата о каллиграфии. Его взгляд быстро скользил по стеллажам, искусно расставленным вдоль стен, и натолкнулся на Цао Цзюньмина. Тот заглянул в лавку в поисках подарка для своего дальнего родственника. Его внимание привлек резной нефритовый ларец, изящно инкрустированный золотом.

Они вежливо раскланялись. Панжунь чувствовал себя несколько неловко. Отказ от Сун Линьсинь, кузины Цао по матери, хотя и логичный с точки зрения брака с принцессой, смущал его. Не воспримет ли Цао этот разрыв как личное оскорбление? Но если у Шэня не было никакого письменного договора о браке с домом Сун и его будущий брак с принцессой Ицзюнь ещё не оглашался, то договоренность о браке Цао Цзюньмина и Шэнь Гоцинь уже была давно достигнута, и потому Панжунь привык считать Цао своим будущим родственником.

Но близости между ними не возникало. Шэнь был выходцем из научной среды, и всегда был немного отстранен от обычных смертных. Но Цао, выходец из монашеской среды, был еще менее суетным. Если бы молодые мужчины отдавали себе отчёт в своих чувствах друг к другу, они обозначили бы его, как ледяное равнодушие. Однако брачный союз домов Сун и Ван непомерно усиливал их, и у семейств Цао и Шэнь не оставалось иного выхода, как породнится, ведь семейство Чжао с наследником-пьянчугой в партнеры не годилось.

Между тем до Цао Цзюньмина уже дошли слухи об отвергнутой Панжунем его двоюродной сестре Сун Линьсинь, слышал он и о том, что Шэнь Гоцинь, его нареченная, заглядывается на фаворита императрицы. Его собственное чувство к Шэнь Гоцинь было довольно слабым, но мысль о том, что его будущая жена неравнодушна к Ханю, вызывала у него одновременно скрытое раздражение и усмешку. Вчера же разнесся новый слух — о будущем браке Шэня Панжуня с принцессой Ли Ицзюнь. Эта новость заинтересовала Цао: иметь шурина — зятя императора — это неплохо.

Они делились новостями с осторожностью, каждый пытался понять намерения другого. Разговор тек, как прохладная вода на перекатах, то оживляясь, то замедляясь.

Шэнь Панжунь, вздохнув, решил начать первым,

— Слушай, Цао, — начал он, его голос был тих, но настойчив. — Мой разрыв с Сун Линьсинь… Не то чтобы я жалел о своем выборе, нет. Но есть нюансы, которые нужно прояснить, прежде чем я смогу полностью сосредоточиться на принцессе.

Он уловил в глазах Цао проблеск понимания, смешанный с легкой настороженностью. Цао Цзюньмин кивнул, давая понять, что услышал

— Я ценю твою прямоту, Панжунь. Мое положение с Шэнь Гоцинь тоже не идеально. Мы помолвлены, но… взаимность — нечто более тонкое, чем письменный договор. Я забочусь о репутации нашей семьи, и, если есть какие-то… недоразумения, я хотел бы знать о них.

Он смотрел на Панжуня прямо, его взгляд был острым, оценивающим. Панжунь почувствовал, как напряжение в воздухе слегка спало. Возможно, открытость была лучшей стратегией.

— Я не стремлюсь играть в игры, Цао. Моя цель — принцесса Ицзюнь, это ясно. Но прошлое не отпускает так легко. И я полагаю, что ты поможешь мне успокоить Линьсинь. Мы ведь, по сути, связанные люди. Что до моей сестры Шэнь Гоцинь… она умная девушка.

— Умная, — легко согласился Цао, — но тогда она должна понимать, что, пытаясь привлечь Ханя, она… — Цао умолк и поднял глаза к небу, — компрометирует меня и наш будущий союз. Ведь женщина, как правило, руководствуется чувствами, и они порой заводят её слишком далеко… Это особенность её природы, которая позволяет ей ощущать оттенки эмоций, недоступные, а порой и неважные для нашего восприятия. Её сердце дрожит от малейшего дуновения страсти, и её чувства могут толкнуть на необдуманные поступки, которые со стороны могут показаться безрассудством.

«Как проповедь читает», — с досадой подумал Шэнь, с ещё большей досадой осознавая, что Цао прав.

— Я поговорю с сестрой, — поспешно проговорил он.

Шэнь Панжунь часто встречал Цао Цзюньмина на пиршествах, но видел лишь его парадное лицо, а теперь, при свете дня, истинная сущность этого человека проступила пугающе чётко. Узкие ледяные глаза, чёрные, как потухшие головешки, тонкие безжалостные губы. Лицо Цао казалось высеченным из камня, в самой манере держать чашу с вином, ощущалась скрытая угроза.

Шэнь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Но тут Цао продолжил.

— Буду откровенен, Шэнь: мне, как и тебе, плевать на женские чувства. Но хоть я толком и не знаю Ханя Чжэньшаня, его учитель Сяо Сюэцзюань — мне известен. Лучше попасть двумя ногами в болото с клубком гадюк, чем столкнуться с Сяо Сюэцзюанем на узкой дорожке… — Цао поморщился, словно от зубной боли. — И если Хань Чжэньшань, пусть и неосознанно, находится под влиянием Сюэцзюаня, с ним тоже лучше не сталкиваться. Некоторые люди — стихийное бедствие, и лучшее, что можно сделать, — укрыться до тех пор, пока оно не минует…

Шэнь Панжунь побледнел, почувствовав, как пересохло во рту.

— Я… я сделаю всё, что смогу. Немедленно поговорю с Гоцинь.

Между тем Цао безжалостно продолжил.

— Конечно. Тебе придется это сделать. И не только это. Ведь как я понял из разговоров при дворе, не только твоя сестричка, моя будущая жена, без ума от Ханя, но и твоя будущая жена, принцесса Ли Ицзюнь, тоже влюблена отнюдь не в тебя, а сходит с ума по Ханю…

Шэнь Панжунь почувствовал, что пол таверны кружится под его ногами. Принцесса влюблена в Ханя? Сам он, считаясь красавцем, даже поверить не мог, что женщина когда-нибудь окажет предпочтение не ему. Но словам Цао он поверил, зная чудовищную осведомлённость последнего.

Шэнь Панжунь попытался отдышаться, но воздух, казалось, наполнял легкие свинцом. Как такое могло случиться? Принцесса Ицзюнь, чья красота восхищала даже самых искушенных, — влюблена в какого-то Ханя? Это было немыслимо, противоестественно. Его самоуверенность, выкованная годами комплиментов и легких побед, затрещала по швам. Но унижение быстро сменилось с яростью. Он должен понять, что за сила таилась в этом Хане, и, если будет нужно, уничтожить негодяя, чтобы вернуть себе то, что принадлежит ему по праву.

Цао, заметив, как перекосилось лицо Панжуня, чуть заметно усмехнулся. Он наслаждался каждым моментом этого разговора, понимая, какой безжалостный удар наносит самолюбию будущего шурина.