Императорский трон почти столетие плотно окружали пять семейств: Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао, однако из всех крупных домов Чанъани дом Чжао Вэйчана удерживался на вершине труднее всего. Заслуги старого генерала Чжао, его отца и деда, признанных героев, бросали на имя рода отблески былого величия, финансовое положение было прочным, но нынешние дела семьи не радовали. Род хирел. Трое детей не могли поддержать его славу: репутация Цзэшиня, сына Чжао Вэйчана, была хуже некуда, а дочери Юйнин и Лимяо не были хороши собой.

Дом Чжао медленно разрушался. Нет, внешне ничего заметно не было: заросшие можжевельником стены высились на высоту чжана[1], высокие строения окружали живописное озеро и сад плодовых. Но тень распада неумолимо проступала в сырости, пробиравшейся сквозь камень, в запахе плесени и увядших цветов, витавшем в воздухе. Фундамент крошился под натиском времени, каменные ступени, ведущие к парадному входу, были стерты до неровных выступов, напоминая о бесконечном потоке ног, которые когда-то поднимались и спускались по ним. Резные деревянные ставни выцвели и покоробились, а сама древесина, потемнев от сырости, издавала тихий, надрывный скрип при каждом порыве ветра.

Внутри, несмотря на попытки поддержания порядка, стены, украшенные богатыми шелками, тускло поблескивали зеленоватым налетом плесени. Полы скрипели, а в стыках скапливалась пыль, напоминая о забвении запахом дорогих, но давно выдохшихся благовоний.

Старый Чжао, чье здоровье неуклонно ухудшалось, видел это с возрастающим отчаянием. Для сына он приглашал лучших учителей, но тот предпочитал шумные пирушки скучным занятиям. Дочерям Чжао искал достойных женихов, надеясь, что удачный брак укрепит положение рода, однако и здесь его попытки наталкивались на препятствия — ни одна из девушек не обладала должными достоинствами, чтобы привлечь внимание знатных семей.

А недавно пошли слухи, что глава рода Шэнь, Шэнь Чэнцзян, намеревается отдать свою дочь, признанную красотку Шэнь Гоцинь, за старшего сына рода Цао! Это усиливало оба рода, и роду Чжао надо было во что бы то ни стало расстроить предполагаемый союз. Но как? Сам Чжао Вэйчан хотел бы женить своего сына Цзэшиня на Шэнь Гоцинь, но как это сделать, если его имя стало нарицательным для развратника и упоминалось во всех уличных песенках?

Сейчас большие надежды Чжао Вэйчан возлагал на сына своей сестры, недавно приехавшего в столицу племянника Линя Сичжэ. Юнец был довольно приятен, не имел особо дурных склонностей и вполне мог понравиться красотке Шэнь. Чжао Вэйчан знал, что одна удачная партия может принести гораздо больше, чем годы кропотливой работы. Старик улыбнулся, надеясь, что юноша не подведёт, и что красотка Шэнь, увидев его, забудет о всех прежних поклонниках.

Совсем скоро ожидалась императорская охота, и старик рассчитывал там познакомить юношу с наследницей рода Шэнь и ещё раз попытаться пристроить дочерей, для чего не поскупился на их наряды. Роскошные шелка, искусно вышитые золотыми и серебряными нитями, драгоценные украшения, — всё это призвано было затмить любое соперничество. Отец хотел, чтобы они предстали перед наследницей рода Шэнь во всей красе, демонстрируя богатство и статус семьи и надеялся, что увиденное заставит Шэнь задуматься.

Сама императорская охота была ежегодным ритуалом, в котором участвовал сам император, десятки членов императорской семьи, сотня правительственных чиновников и около тысячи солдат. Каждую осень лесистые окрестности горного кряжа Фань Инь становились временной столицей и местом дипломатических встреч. Чтобы обеспечить бесперебойную работу правительства, многие чиновники жили в палаточном городке. Никто и не пытался скрывать, что императорский дом использует охоту для обучения своих войск традиционным боевым навыкам стрельбы из лука, арбалета и верховой езды, чтобы предотвратить снижение военной дисциплины в армии, замеченное в последние годы.

Чжао Вэйчан, опытный политик, знал, что императорская охота — это арена для демонстрации силы, влияния и, конечно же, для заключения выгодных браков. Величественные шатры, расставленные на живописных полянах, роскошные угощения, которые должны были подчеркнуть щедрость императорского двора, и сама охота давала возможность знатным господам продемонстрировать свою ловкость и меткость, но за всей этой пышностью скрывались интриги, сделки и закулисные переговоры. Именно здесь, среди шума и блеска, должны были решаться судьбы, заключаться союзы и укрепляться власть.

В этот день многие взоры будут прикованы не только к императору и его свите, но и к молодым наследникам знатных родов, к их дарованиям, красоте и потенциальным союзам. Чжао Вэйчан рассчитывал, что племянник под покровом вечерних сумерек сумеет завязать разговор с наследницей рода Шэнь, и верил в благосклонность случая, который сможет повернуть ход событий в нужное ему русло.

Недавнее жертвоприношение императора и печальное предсказание, вынутое из панциря черепахи, основательно смутили старого генерала, но сейчас он не хотел думать о дурном и вспомнил о гадании императора только, когда о них заговорили его дочери Юйнин и Лимяо.

Разговор не добавил старику радости.

— Чума, говорите? — пробормотал он, отпивая из чашки терпкий отвар. — Всегда найдется повод для тревоги, даже когда небо ясное.

Юйнин, старшая, подняла глаза на отца.

— Но гадание императора переполошило весь двор, отец! Говорят, в прошлый раз, когда город охватила черная болезнь, многие знатные роды пали.

Она смотрела на него умоляющими глазами, словно он мог развеять ее страхи одним своим словом. Лимяо, младшая, более пылкая и склонная к драматизму, поддержала сестру:

— А предательство! Как можно жить спокойно, зная, что кто-то из приближенных может ударить ножом в спину? В такие времена даже родной брат может оказаться врагом! — она вздрогнула.

Старик Чжао вздохнул, внимательно оглядев дочерей. Юйнин унаследовала его тяжелый подбородок, крупный нос и тяжелое сложение. Лимяо была ненамного изящней сестры, и Чжао знал, что и во дворце, и в столице его дочерей прозвали «солдафонками».

Поди пристрой их… Не каждый вельможа согласится взять таких в жены. Чжао скрипнул зубами. Он вспомнил, как мать девочек, его покойная супруга, всегда говорила, что внешность — лишь оболочка. Но в мире придворных интриг и политических игр первое впечатление зачастую бывает решающим. У Юйнин и Лимяо был характер, но для блестящего пира в столице их облик был неподходящим.

Только сын унаследовал изящное сложение и красоту покойной жены Чжао, так что толку? Трезвым его уже лет пять никто не видел. Бесконечные возлияния и полное отсутствие амбиций. Кому нужен такой преемник?

— Глупости вы говорите, — твердо сказал он дочерям. — Гадания — тени на воде. Главное — печься о своём доме.

Сам Чжао упорно не желал думать о гадании императора, первом со дня гибели ненавистного Вэня. О доносе на Вэня он тоже не хотел думать. А уж о том, что предсказание, сулящее гибель империи — месть Неба за его донос, ему было страшно и задуматься.

Чжао провёл рукой по гладкому, прохладному камню своего рабочего стола, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей. Ему хотелось верить, что в предсказании не было ничего, что могло затронуть его лично. Но что, если пророчество окажется правдой? Что, если его донос на жреца Вэня, который казался таким благоразумным и необходимым шагом, обернётся катастрофой?

Сам он считал, что, донося на Вэня, был прав: жрец приобрел слишком большую власть и угрожал его благополучию. Его воинская доблесть, его преданность трону переставали цениться. Все его заслуги могли оказаться ничтожными, и он обязан был уничтожить Вэня!

Генерал встал и подошёл к окну, вглядываясь в ночную тьму. Звёзды безразлично мерцали, не обращая внимания на человеческие страхи и амбиции. Он снова опустился в кресло, чувствуя, как на него наваливается усталость. Случайно ли, что именно сейчас, когда ненавистный Вэнь уничтожен, грозовые тучи нависли над империей и над его собственным домом? Случайно ли то, что именно пять лет назад, вскоре после казни Вэня, сын попал в компанию распутников? Эта мысль казалась безумной, но в ней было что-то тревожно убедительное, что-то, что заставляло сердце сжиматься от дурного предчувствия.

Тишина в кабинете давила, Чжао ощущал себя пешкой на шахматной доске, где фигуры были расставлены неведомыми силами, а правила игры ему неясны.

Утро наступило незаметно, но оно лишь усилило тревогу. Солнце, пробиваясь сквозь оконные решетки, освещало пылинки, танцующие в воздухе. У входа раздался шум: слуги принесли совершенно пьяного сынка Цзэшиня, проклятие дома и причину вечной головной боли старого отца.

Цзэшинь, обмякший и раскрасневшийся, спотыкался и дергался, его безупречные одежды были смяты и испачканы. Изо рта вырывалось пьяное пение, резавшее утреннюю тишину, нарушая покой и достоинство дома. Слуги, испуганные и растерянные, пытались удержать гуляку, но он вырывался, продолжая бесчинствовать.

Чжао медленно, с видимым усилим, сжал кулаки. Каждый нерв был натянут. Он видел перед собой не сына, а жалкое подобие человека, пятый год растрачивающего впустую всё, что было дано ему — благородное происхождение, возможности, и, что самое главное, доверие отца. Этот пьяный разгул был в его глазах предательством всех его целей, его дома.

Голос Чжао, обычно ровный и властный, прозвучал с холодной, звенящей яростью. Слуги замерли, боясь пошевелиться. Цзэшинь, чьи глаза были затуманены вином, лишь на мгновение пришёл в себя, услышав знакомый, но такой чужой тон. Он попытался выпрямиться, изобразить подобие достоинства, но его тело предательски подкосилось.

— Цзэшинь, — Чжао шагнул вперед, его взгляд остановился на сыне. — Ты хоть понимаешь, что творишь? — Слова вылетали из его уст, словно удары бича. Он видел, как сын пытается что-то ответить, но из его горла вырывалось лишь сиплое мычание, заглушенное новыми нечленораздельными звуков.

Генерал отвернулся, не в силах больше смотреть на сына, и велел слугам увести пьянчугу.

…Придя на службу в военное ведомство, Чжао снова задумался. Сун и Ван… Породнившиеся богатейший семьи, они сегодня прибрали к рукам всю столичную торговлю и все аукционные дома. Если глава дома Шэнь через дочь породнится с домом Цао, с его домом будет покончено.

Правда, был недурной вариант пристроить старшую дочь: её готов был взять для сына богатейший глава гильдии мыловаров Юань Синь. Чжао знал, что столь вонючее родство не прибавит ему веса и авторитета, но, с другой стороны, девкам уже по двадцать. Ещё немного — и вообще не пристроишь.

Тут в комнату вошла старая Линь, его бывшая наложница, которая теперь стала незримым соглядатаем в доме. Она знала всё, и генерал доверял ей. Как правило, она всегда говорила, а генерал молча слушал, но сейчас Линь неожиданно спросила.

— Господин, а кто такие Мао Юнцин и Хань Чжэньшань?

Чжао нахмурился. Мао Юнцин, племянник главного ловчего, молодой мечник, выигравший императорские состязания мечников, был в его понимании, достойным солдатом, он обладал не только отточенной техникой владения мечом, но и острым умом, что редко сочеталось в столь юном возрасте. Юнец держался с достоинством, в его глазах не было самоуверенности, которую Чжао так часто видел у честолюбивых молодых офицеров. В них читалась сосредоточенность и готовность служить, что было куда более ценным качеством в суровых реалиях военной службы. Чжао помнил, как Мао, несмотря на свою молодость, всегда проявлял и должное уважение к старшим по званию и опыту.

Однако род Мао из Хунани… Выходцы из низов, и породниться с таким родом? Себе в убыток. Предки Мао едва сводили концы с концами в грязи пограничных провинций, прежде чем сумели пробиться в чиновничьи кресла, и то — благодаря удаче, а не заслугам предков. Для рода Чжао, чьи корни уходили в эпоху древних династий, это было не просто неравным союзом, а осквернением чистоты крови. Блеск новой купюры быстро тускнеет, тогда как патина старинного меча ценится веками. Семья Мао пах дешевым потом амбиций, а не благородным запахом старого клинка, ароматом старинных библиотек или вековой мудрости.

А Хань Чжэньшань… Этот появился при дворе совсем недавно. Его учитель Сяо Сюэцзюань был приглашён разгадать приснившийся вдовствующей императрице странный сон, а даос был известен умением толковать сновидения. Вместе с ним появился и его служка Хань Чжэньшань. Юнец был чертовски красив, и с первого взгляда покорил сердце императрицы-матери. Колдовски обворожительный, он был обучен не только боевым искусствам, музыке и медитации, но и искусству быть понимающим другом. Это сделало его неотразимым в глазах императрицы, уставшей от суеты двора и лести придворных. Чжэньшань вёл себя скромно, никому пока не перешёл дорогу, но стоило ему заговорить — удивлял совсем не юношескими суждениями. Рекомендации вдовствующей императрицы было достаточно, чтобы император, прислушивавшийся к матери, милостиво принял его, и Чжэньшань стал часто появляться при дворе.

Генерал помертвел. Его дочери, наследницы древнего рода, променяли честь и положение на мимолетное увлечение каким-то мечником и музыкантом? Он чувствовал, как гнев обжигает его изнутри, словно раскаленное железо. Неужели они, носительницы крови великих предков, оказались подвержены столь легкомысленным увлечениям? Чжао никогда не позволит своей крови смешаться с этой грубой породой, даже если для этого придётся перечеркнуть все текущие планы!

— Зачем тебе это? Твоё дело — за домом следить и мне докладывать, — рыкнул Чжао.

Линь, однако, была не робкого десятка, и потому спокойно встретила взгляд разгневанного генерала.

— Я и слежу. Просто ваши обе дочери про них частенько толкуют.

Чжао отвернулся от окна, его некогда могучие плечи ссутулились под тяжестью терзающих мыслей. В глубине души он понимал, что лжет самому себе. Истинное положение дел было куда более унизительным. Он понимал, что у его дочерей не было ни малейшего шанса привлечь внимание победителя турнира и фаворита императрицы, с которым открыто кокетничали красавицы из самых влиятельных семей столицы.

Его дочери, лишенные красоты и выдающихся талантов, заговорили о красавце Хане и смельчаке Мао? Воистину, жабы возмечтали о лебедином мясе…

— Господин, — произнесла Линь, стараясь придать голосу ровный, почтительный тон, — быть может, вам лучше вмешаться?

Чжао молчал. Если бы Мао Юнцин получил пятый ранг, он был бы не так уж и плох. Все ведь с чего-то начинали. А если Хань Чжэньшань действительно сможет удержаться при императрице, это могло бы обернуться для самого генерала небывалым продвижением. Власть императрицы безгранична, и быть в ее ближайшем окружении, пусть и через такого ставленника, представлялось весьма заманчивым. И если посмотреть с этой стороны, всё получше какого-то мыловара будет. Юнец красив и даровит…

Генерал вздохнул, погружённый в свои размышления. В принципе, девицы всегда увлекались новыми лицами, особенно такими, как этот красавчик Хан и храбрец Мао. Их разговоры, видимо, стали досужим слухом, который дошёл до Линь, и она, как верная служанка, спешила доложить своему господину.

— Пусть себе толкуют. Это им, молодым, положено. А ты — скажи им, чтобы занимались делом, а не пустыми разговорами.

— Хорошо, господин, но дочки ваши ещё часто Ян Цзюня упоминают…

Ян Цзюнь, молодой чиновник, переведённый в столицу из провинции после блестяще сданного императорского экзамена, был протеже главы рода Шэнь. Сирота. Родители его погибли во время вспышки оспы, юнец воспитывался тёткой.

Генерал Чжао скрипнул зубами. Но что лгать себе-то? Представители старых родов породниться с Чжао отказывались. Жениться на его дочерях мог только парвеню. Именно эти «темные лошадки», амбициозные молодые люди, были его единственным шансом. Их целью было продвижение, а брак со старым родом продвигал весьма далеко. О любви в таких браках и толковать нечего.

Но разве в этом мире, где каждый борется за место под солнцем, существует искренность, не запятнанная корыстью?

__________________

[1] Три метра