На окраине Чанъани в туманной дымке, сотканной из благовоний и вечерних рос, возвышался древний монастырь, многоярусные крыши пагод которого мерцали в лучах умирающего солнца. Ворота, украшенные изображениями бодхисатв, вели во внутренний двор, где монахи, облачённые в шафрановые одежды, нараспев читали сутры. За стенами монастыря простиралось кладбище. Буддийский послушник охотно проводил высокопоставленного чиновника к небольшому павильону, на пороге которого сидел юноша, любовавшийся закатом. Неожиданно он повернулся к начальнику судебного ведомства, поднялся, согнулся в поклоне и приветливо улыбнулся, блеснув зубами.

— Ци Цзинь Юэ счастлив приветствовать высокородного Ли Лунчжэня.

Ли Лунчжэнь замер, поражённый сразу тремя обстоятельствами. Нет, то, что его узнали, было неудивительно. Халат выдавал в нём чиновника первого ранга, и за пять лет работы Ли Лунчжэнь заслужил в столице известность. Его поразили молодость, бесовски умные глаза молодого человека, удивило и имя — Золотая Луна. Так обычно называли женщин.

Стоящий перед начальником судебного ведомства в старом халате юнец вежливо улыбался, но его улыбка, наглая и высокомерная, могла только взбесить. Весьма неординарный человек, понял Ли. Впрочем, Ли Лунчжэнь тоже был человеком незаурядным, и потому он ещё ниже склонился перед наглым бродягой и выразил радость, что ему удалось застать господина Ци.

Ци Цзинь Юэ усмехнулся и пригласил гостя в дом.

К удивлению начальника судебного ведомства, внутри пол был выложен отполированными плитками из тёмного камня, окна затянуты тончайшей рисовой бумагой. Стены украшали пейзажи и искусно выполненные веера, а на полках стояли вазы, как уверенно определил Ли Лунчжэнь, отнюдь не дешёвые. Ли, как выходец из императорской семьи, был не знатоком, а всего-навсего ценителем изящного, но его вкус, отточенный годами вглядывания в несомненные подлинники, спотыкался о подделку, точно нога о придорожный камень. Лунчжэнь отличал золото от позолоты. Ведь подделка, даже искусно выполненная, всегда несет в себе едва уловимое нарушение пропорций, излишнюю или недостаточную детализацию, отсутствие той внутренней силы, которая заставляет подлинник говорить с нами сквозь века. Взгляд Лунчжэня улавливал эти аномалии с пугающей легкостью.

Он провёл рукой по поверхности фарфоровой вазы, оценивая тонкость работы и глубину глазури. Истинное произведение искусства, достойное императорской сокровищницы. Ли Лунчжэнь знал и цену такой вазе. Откуда такие сокровища в доме нищего гадателя?

На низком столике лакированного дерева были разложены таблицы геоманта, стояли бронзовые курильницы, глиняный чайник и чашки из тончайшего фарфора, расписанного цветами сливы. Всё в этом доме говорило об утончённости хозяина, о его любви к искусству и уединению.

Однако, если Ци и ждал от гостя комплиментов своему вкусу, виду не подал, но, предложив присесть, сел напротив и, наполнив чашки дорогим белым чаем, начал разговор, не дожидаясь вопроса своего собеседника.

— Итак, господин начальник императорского судебного ведомства пришёл узнать историю горестного гадания его величества?

Ли Лунчжэнь молча поднял глаза на Ци. Разговор тот начал отнюдь не так, как принято говорить мелкому гадателю с чиновником первого ранга. Не было ни угодничества, ни раболепия. Ци Цзинь Юэ, безусловно, был умён, дерзок и, кроме того, прекрасно знал, что располагает нужными сведениями. Стоило Лунчжэню вспылить или возмутиться — и он вообще ничего не узнал бы.

Но знатное происхождение — штука довольно сложная, оно может наделить хозяина чванством и гордыней, но может воспитать в нём смирение, самообладание и спокойствие: ведь ему не нужно никому доказывать своё превосходство и лебезить перед вышестоящими. Ли Лунчжэнь принадлежал к тому типу людей, которые несли в себе достоинство и величие древнего рода, не кичась этим. В нём не было ни спеси, ни заискивания, лишь тихая уверенность в себе человека, который стоял над суетой и политическими играми. Он презирал лесть и раболепие.

Ци, в свою очередь, был порождением мира интриг и молниеносных решений. Он привык просчитывать каждый шаг, предугадывать действия противника и использовать любую его слабость. Сейчас оба видели друг друга насквозь, но это пока не вызывало враждебности, порождая лишь любопытство.

— Да, из разговора с храмовыми служителями я понял, что вы — единственный, кто может объяснить произошедшее, — вежливо проронил Ли Лунчжэнь и остановился, желая по глазам собеседника понять, готов ли он поделиться имеющимися сведениями даром или придётся заплатить. То, что этому человеку нельзя угрожать, он уже понял. Сразу.

Ци, встретившись глазами с начальником судебного ведомства, довольно кивнул.

— Вы сочли, что угрозами от меня ничего не добиться, и прикидываете, в какую сумму обойдётся общение со мной? — спросил он так, словно прочёл мысли Ли Лунчжэня. — Что же, вы неглупый человек и не разочаровали меня. И сколько вы готовы заплатить?

Ли усмехнулся.

— Не каждому выпадает шанс обладать тем, чего нет у других, и казна империи сегодня к вашим услугам.

Ци усмехнулся и довольно кивнул.

— Да, вы не глупы. Но о цене вопроса поговорим, когда исчерпаем вопросы. Что вы хотите знать?

Ли не совсем уловил смысл сказанного, напрягся, но заговорил спокойно и размеренно.

— Меня, как и всех чиновников двора, поразили выпавшие из черепахового панциря символы. Но почему вдруг выпали именно они? Только в этом столетии гадание проходило четыре раза и ничего подобного никогда не выпадало. Конечно, непредсказуемость перетасовки восьмидесяти одного знака предполагает случайность выпадения всего наихудшего, но… почему при Вэне ничего подобного не случалось?

В глазах Ци неожиданно сверкнула молния.

— О… Вы и об этом подумали?

— А разве связи тут нет? — делано удивился чиновник.

Ци твёрдо кивнул.

— Есть, разумеется, есть. Был бы жив Вэнь, ничего подобного не случилось бы. Однако вы, если я не ошибаюсь, прагматик и не верите в то, что превышает наш разум?

Это было, пожалуй, верно, но Ли Лунчжэнь покачал головой.

— Ну почему же? Я не считаю пределы своего разума пределами бытия, просто мне слишком часто приходится иметь дело с низменными проявлениями людских пороков. Рассуждения о высоком, мистическом и непознаваемом занимают меня только в короткие часы досуга. Слишком короткие, чтобы всерьёз до чего-то додуматься, — с улыбкой закончил он.

— Я понял вас, — кивнул Ци. — Что ж, оставим мистику и поговорим о простом и понятном. Вам должно быть ясно, что сам факт любого предсказания, если оно известно большому числу людей, существенно влияет на ход событий: вероятность осуществления предсказанного события всегда выше непредсказанного.

Ли молча кивнул.

— Точно так же рассуждал и господин Вэнь. По его мнению, спокойствие государства, благополучие народа и покой на границах весьма важны для империи, и он делал всё, чтобы гадание Сына Неба предсказывало только благое.

Ли закусил губу. Сбывались его худшие опасения.

— Как он это делал? Договаривался с императором или сам менял таблички?

Ци, нимало не смущаясь, с готовностью растолковал, глядя прямо в глаза высокому чиновнику.

— Из восьмидесяти одного символа явное неблагополучие предрекали только двадцать. Их убирали. Остальные сулили успех, или, во всяком случае, отсутствие бед. Император вынимал благие символы хорошего урожая и удачных торговых дел, молва разносила по городам и весям добрые вести, и империя процветала, — Ци Цзинь Юэ развёл в воздухе кистями рук, словно веерами, и тихо закончил. — По миновании надобности дурные знаки, разумеется, возвращались в черепаший панцирь, — нахал с усмешкой потряс рукавом над столом.

Ли Лунчжэнь так сжал кулаки в рукавах халата, что ногти впились в ладони. Рукавом халата он вытер вспотевший лоб.

— Двадцать дурных предсказаний! Они были сброшены сверху, а этот увалень Сан Тянь даже не потрудился встряхнуть их…

— Тут полностью соглашусь. Ленив и недалёк. Тупица.

Ли Лунчжэнь едва ли расслышал это замечание, ибо думал совсем о другом. Надо было отдать должное Ци Цзинь Юэ: он исчерпывающе объяснил, что произошло. Осуждал ли сам Ли Лунчжэнь жреца Вэня за подлог? Вовсе нет. В этот раз подлога не было, и что? Нелепое предсказание уже разрушало устои государства! Суеверная, болтливая чернь всё дальше разносила дурные вести, и сам Ли Лунчжэнь дорого бы дал, чтобы вернуть вчерашний день, — и тогда он поступил бы точно так же, как жрец Вэнь.

Но вчерашний день не вернёшь, более того: на то, что сказал Ци Цзинь Юэ, нигде нельзя даже сослаться! Известие о том, что все предсказания предыдущих лет были жульничеством, инспирированным главным жрецом, были просто опасны для оглашения. Будь всё проклято…

От ощущения своего бессилия в глазах Лунчжэня потемнело, и тут до него донеслись слова Ци Цзинь Юэ.

— Ну, а теперь пришла пора немного поторговаться, вам не кажется?

Ли поднял тяжёлые глаза на собеседника. Торг? Слов нет, сведения, полученные от этого человека, были ценны, а Ли Лунчжэнь скупым не был и всегда хорошо платил за нужное.

— Сколько вы хотите?

— Боюсь, вы не понимаете меня, — любезно улыбнулся Ци Цзинь Юэ, снова блеснув зубами, — те сведения, что вы только что получили, совершенно ничего не стоят. Вы не сможете ими воспользоваться, и они просто мёртвым грузом осядут в вашей памяти. Разве что вы всё поясните его величеству, но что с того?

Ли напрягся.

— Так у вас есть ещё сведения на продажу?

Нахал покачал головой.

— Я не торгую воспоминаниями, новостями и сплетнями. Я продаю своё искусство гадателя.

В другое время Ли Лунчжэнь усмехнулся бы и поднялся, поторопившись уйти. Однако сейчас не двинулся с места. Во-первых, потому что всё равно не знал, что делать и куда идти, а во-вторых, Ци уже удивил его во время встречи и не один раз. Что, если удивит снова?

— Покупаю, — веско обронил он. — Оптом. Сколько?

— Мне нужно место в судебном ведомстве.

Ли сжал зубы, стараясь, чтобы лицо не перекосило. Место в судебном ведомстве? У Ли было несколько толковых сотрудников, но людей с головой всегда не хватало. Ци был неглуп и подлинно мог пригодиться. Но… зачем ему государственная служба? Он отнюдь не ревностный льстивый служака, готовый отсиживать положенные часы в душной канцелярии, почему же он хочет на службу? И чем его привлекло судебное ведомство?

Впрочем, догадки могли подождать.

— Плачу, — решительно кивнул верховный судья.

— Вы мне нравитесь, — с лестной улыбкой сообщил Ци Цзинь Юэ, — с вами приятно иметь дело. Итак, вернёмся к сути. Вы не сказали мне этого, но про себя сочли ситуацию безвыходной. Однако это не совсем так. Ложные гадания Вэня несколько десятилетий подряд спасали империю, однако это не значит, что случившееся подлинное гадание погубит её.

— Подлинное? — возмутился Лунчжэнь. Крылья его длинного, как вороний клюв, носа затрепетали. — Сваленные в кучу дурные знаки? Это хуже любого подлога!

Геомант осклабился и насмешливо покачал головой.

— Вовсе нет. На сей раз Сын Неба подлинно выбирал из полного набора знаков судьбы, кроме того, поднимая панцирь черепахи из ящика, его не могли немного не наклонить, поэтому в известной мере всё произошло… как бы честно. А вот дальше… У меня остались кое-какие знакомые при дворе, и мне передали суть гадания и толкование нового жреца. Находчивый жулик, ничего не скажешь, — усмехнулся Ци. — Однако во избежание недоразумений давайте уточним предсказание.

— Хорошо. Там были вот такие знаки. — Лунчжэнь взял кисть и вывел тушью на листе иероглифы так, как они выпали из панциря: «瘟神, 狐狸, 将摧毁王朝», — чума, лиса, разрушение династии. Бедствие и предательство погубят империю. Как это ещё истолковать?

Ци усмехнулся.

— Прямое толкование действительно ужасно. Оно будет означать, что грехи империи достигли Неба, и тогда начнётся чума, которая выкосит половину страны. Однако я не замечаю признаков подобного: да, кочевники осаждают наши северные пределы, но они всегда оттуда нападали. Да, народ ропщет под бременем податей, но он всегда роптал, а налоги при нынешнем царствовании не увеличены. Да, некоторые чиновники подлы и продажны, но и это было всегда. Поэтому я предпочту пока иное толкование, и чтобы его понять, надо вдуматься в смысл предсказания.

Лунчжэнь всмотрелся в иероглифы.

— Вэньшэнь хули шиван ваншао? — прочитал он, — Во что тут вдумываться?

— В то, что чума как болезнь — это вэньи, 瘟疫, иероглиф «вэнь» «温», «теплый», входит в состав иероглифа чума, но почему Шэнь? Думать, что именно Верховный Бог Чумы, сам Вэнь Шэнь, пошлёт на нас Небесную кару? Как-то странно… Слово «Шэнь», «神», «святой», «божество». Но вы знали, как звали казнённого жреца?

Ли Лунчжэнь растерялся. Он не знал.

— Неужто… Шэнь?

Ци рассмеялся и кивнул.

— Вэнь Шэнь Юань. Что до лисы, то «лисёнком» часто зовут незаконнорождённого, и тогда читаем: незаконный сын Вэнь Шэня — угроза династии. Вот что это может означать.

Ли Лунчжэнь нервно сцепил замком руки, но внутренне чуть расслабился. С одной стороны, любые катаклизмы с чего-то начинаются, и незаконный сын Вэня, если таковой имеется, мог спровоцировать такой катаклизм. И всё же это толкование локализовало угрозу и снижало уровень опасности: против чумы, лисьего обольщения и распада империи бороться невозможно, но если угрозу несёт только один человек…

Лунчжэнь вздохнул.

— Ну… Допустим. Незаконный сын Вэня? Кто это может быть?

Золотая Луна не затруднился.

— Я слышал, когда у Вэня умерла любимая жена, он сильно горевал, но потом нашёл утешение в новых связях, и несколько из них были при дворе…

Ногти Ли Лунчжэня впились в ладони.

— Вы имеете в виду, что он… посягнул на императорский гарем?

Брови Ци удивлённо взлетели. Он торопливо отмахнулся от подобного предположения.

— Вовсе нет, он был человеком с головой. Зачем так рисковать? Я скорее назвал бы в числе его подруг одну из принцесс императорского рода или высокопоставленную фрейлину императрицы.

В тоне судебного начальника промелькнуло нескрываемое недоверие.

— И такая женщина могла родить Вэню так, чтобы никто ничего не заметил?

Ему не удалось смутить геоманта. Тот насмешливо развёл руками.

— А почему нет? До седьмой луны носишь свободный шелковый жюцунь, а с восьмой — отправляешься в паломничество на пару месяцев или уходишь в молитвенный затвор на полгода. Делов-то!

Ли Лунчжэнь откинулся на спинку кресла, всматриваясь в мерцающий свет луны, пробивающийся сквозь тонкую бумагу окон, и глубоко задумался. В гадании императора его самого больше всего смутило именно слово «лиса». Да, чума могла погубить империю, но лиса? Лисы считались оборотнями и дурным предзнаменованием. И он сразу решил, что речь шла не о реальной лисе, а о некоем коварстве, что подтачивает изнутри и ускользает от внимания самых бдительных стражей… Но вот Ци Цзинь Юэ напомнил ещё одно значение. Да, выблядков часто называли «лисьими детьми». Внебрачный потомок казнённого Вэня? Если он знает, кто его отец, то неважно, затаил ли зло на власть или руководствуется более благородными соображениями: ведь души Вэня и его потомков не найдут успокоения, пока они не отомщены, — мстить он всё равно будет.

Ли быстро повернулся к Ци Цзинь Юэ.

— Если предположить, что вы правы, сколько ему сейчас может быть лет?

Тот всерьёз задумался.

— Жена умерла, когда Вэню было тридцать. Казнён он был в шестьдесят три. Итого мы имеем тридцать три года, когда у него были две наложницы дома, и неизвестное количество женщин в городе и во дворце. В его доме казнили сорок восемь человек, начиная с престарелой парализованной тётки и заканчивая его праправнуком. Если где-то остались незаконнорождённые потомки, им может быть… от шести до тридцати двух лет.

«И при этом мать этого бастарда наверняка позаботилась, чтобы у него было приличное законное имя…» — с досадой подумал Ли, сильно побледнев, но тут же сменил тему, заговорив о том, что занимало его куда больше.

— Как я понял, вы считаете гибель Вэня наветом завистников, а значит, едины в мыслях с его сыном, если таковой остался и намеревается мстить. Зачем же вам… помогать мне?

Ци Цзинь Юэ опустил глаза и усмехнулся.

— Сегодня утром я выкинул кости самому себе. Годы не делал этого. Выпали гость из прошлого и возможность перемен. В отличие от вас, я верю в мистику судьбы. Я понял, что пожалуете именно вы, понял причину визита и хочу с вашей помощью кое-что изменить в своей жизни. — Он отвернулся и с тоской бросил взгляд на луну за окном. — Последние пять лет я в основном общался с роднёй мертвецов да торгашами. Надоело. Что до Вэня… Он был мудрецом, я многому у него научился, но его не вернёшь. Что до его сына… — Ци насмешливо пожал плечами. — Если он действительно несёт гибель империи, ему всё равно ни вы, ни я не помешаем, но гибель империи обычно сопровождается кровавым мятежом, а я… — Ци поёжился, — не люблю кровавые мятежи. Именно поэтому думаю о месте при дворе. Я умею быть полезным и надеюсь выжить при любом мятеже.

Ли Лунчжэнь мрачно покосился на Ци, интуитивно поняв, что тот многого не договаривает.

— И это всё? — с нескрываемой усмешкой поинтересовался он.

— Ну, — геомант скривился, но потом снова улыбнулся. — Буду откровенен, после казни Вэня я считал себя его единственным наследником и скупал всё, что попадало на аукционы из пяти домов, люди которых разграбили дом Вэня. Ещё один наследник мне не нужен.

Лунчжэнь бросил взгляд на вазу династии Хань, и понял, что ему снова не сказали всей правды, хоть и не солгали напрямую. Скупал вазы династии Хань? На какие деньги ты это делал, мальчик?

Он подозрительно сощурился.

— Вы очень молоды. Не можете ли вы сами быть … сыном Вэня?

На это предположение Ци Цзинь Юэ расхохотался, беспутно и заразительно.

— Интересное предположение. Да, мне двадцать один, по годам я вполне подхожу, но я был бы плохим сыном, если бы менял отцов так легко. Мой отец — мастер клинка Ци Луань Юэ, он преподавал это умение наследному принцу, мир его праху, да и вашего господина, ныне его величество императора Дайцзуна, тоже обучал. Он и спас меня от преследований во время гонений на Вэня, кинувшись в ноги императору. Матушка уверяет, что он мой отец, и я, как приличный сын, сами понимаете, не могу ставить слова матери под сомнение.

Ли Лунчжэнь нахмурился. Двадцать один год? Ему только двадцать один? Сын Ци Луань Юэ? Ли, разумеется, знал дворцового мечника. Сейчас, вспомнив лицо императорского наставника, отметил сходство в линии скул, в губах и глазах обоих. Пожалуй, вправду, это отец и сын…

— И вы тоже мастер клинка?

Ци Цзинь Юэ вдохнул с явно притворным сожалением.

— Отец считает меня бездарностью. Однако, хоть я слаб в нападении, уклоняться от ударов умею отлично.

Ли криво усмехнулся. Ци Цзинь Юэ, безусловно, был человеком «фэнлю», «ветра и потока», неординарным и талантливым. В его личности причудливо переплетались свободолюбие, эксцентричность и блеск, но за внешней экстравагантностью скрывались глубина и осторожность. Ли вспомнил и мелькнувшие перед ним ладони Ци. Такие мозоли кистями да веером не набьёшь. Он — мечник и предсказатель судеб, умеющий замечать неочевидные вещи, и кто знает, может, и вправду пригодится?

Ли Лунчжэнь поднялся. Он пока ни на грош не доверял этому наглецу, но счёл, что лучше иметь его под рукой. Что-то подсказывало ему, что с его помощью он быстрее разберётся в ситуации. Он решился.

— Хорошо, я приму вас на службу. У вас восьмой ранг?

— Шестой, — вежливо поправил Золотая Луна. — Я в этом году сдал императорский экзамен, был третьим.

— Даже так? — приятно удивился Ли. — Тогда я быстро найду вам дело.