Величественный храм Предков в сердце Запретного города украшали алые полотнища. Внутри полумрак сплетал тени в причудливые узоры на золотых изваяниях драконов, обвивавших колонны. Тяжёлый запах мистических благовоний пропитывал воздух. В центре храма возвышались столы для жертвоприношений, возле стен громоздились медные и бронзовые сосуды, украшенные тонким резным орнаментом. В них приготовляли пищу для жертвоприношений и пиршеств, другие служили для вина.

Император, облаченный в шелка с вытканными золотыми драконами, стоял на коленях перед алтарём, склонив голову в глубоком поклоне перед духами предков. Свет от сотен восковых свечей мерцал на его одеянии, и убегал дальше, скользя по лицам придворных. Рядом маячил великий жрец Лян. Он бормотал древние молитвы, ритмично воздевая вверх ладони, хоть мысли его были заняты совсем другим. В его обязанности в дни ритуалов в честь Неба, Земли или предков правителя входило подготовить храм и алтарь, расставить ритуальную утварь, подобрать животных для жертвоприношения.

Но вот беда, в восьмую луну губе быка, приготовленного для жертвоприношения, было нанесено повреждение. Быка заменили, но новый жертвенный бык, как назло, тут же скончался. Этим беды не кончились: мыши погрызли рога третьего отобранного быка! Казалось бы, состояние рогов не имело значения, в жертву приносилась туша, тем не менее, обычай требовал, чтобы жертва не имела ни малейшего изъяна. Лян хотел провести гадание о новом жертвенном животном, но император постоянно торопил, в итоге на рога жертвы надели медные наконечники, и никто ничего не заметил.

Спешка императора была понятна. Год назад умер старый император, не перенеся смерти старшего сына Ли Цзюня, и третий принц Ли Синь взошёл на престол. Церемония жертвоприношения великому богу Шанди проходила раз в девять лет, и нынешний император проводил её впервые. До мелочей продуманный и очень строго соблюдавшийся церемониал, разработанный казнённым шесть лет назад жрецом Вэнем, на этот раз был изменён самим императором.

После долгих часов молитв, началась церемония гадания. Лян лично поднёс его величеству священный панцирь черепахи. Владыка отвёл рукав халата и опустил руку в отверстие панциря, вынув оттуда одну за другой три кости. которым предстояло огласить волю Неба на девять следующих лет.

Лян перевернул костяные таблички и обмер. Три зловещих знака: символ чумы — знамение неминуемой болезни и смерти, символ лисы — предвестника обмана и коварства, и, самое страшное, символ гибели династии — предзнаменование краха и разрушения, худшие из знаков лежали на панцире! По залу пронесся вздох ужаса. Сановники и евнухи, собравшиеся в храме, побледнели. Император медленно поднял голову, его лицо выражало неверие и отчаяние. Что? Судьба династии предрешена? Над страной нависла тень грядущих бед?

Превозмогая потрясение, император повернулся к жрецу.

— Лян, — произнёс он, — что сделать, чтобы отвратить эти зловещие знамения?

Лян был чиновником до мозга костей. Он прекрасно помнил песнь «Шицзина», когда правитель увидел во сне медведей и змей, а гадатель растолковал, что у него будет много сыновей и дочерей. И Великий жрец, оправившись от первого шока, приблизился к императору и тихо произнёс:

— Ваше Величество, духи предков говорят устами этих символов. Они предупреждают о надвигающихся бедах, но также указывают путь к спасению. Чума указывает на необходимость укрепления защиты от болезней и голода. Лиса предостерегает о коварстве среди ваших приближенных. Символ гибели династии свидетельствует о назревающем недовольстве в народе. Чтобы отвратить гнев духов, необходимо искоренить предательство, укрепить страну и завоевать любовь подданных.

Император внимательно выслушал жреца.

— Хорошо, — с трудом проговорил он, — мои усилия будут направлены на то, чтобы оправдать доверие предков и защитить страну от надвигающихся бедствий.

Император умел держать лицо на публике. Церемония благополучно завершилась. Чиновники и евнухи быстро разошлись в глубоком молчании, и только пятеро мужчин, странно переглянувшись, вышли вместе через центральный вход и, не сговариваясь, свернули в небольшой павильон грушевого сада.

Судя по одеяниям и лицам, люди были совсем не последние, к тому же во время церемонии все они находились в первых рядах императорских сановников. Это были главы самых влиятельных семей — Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао. Почти равные по силе и влиянию, они порой враждовали, порой достигали временных перемирий, иногда даже, как немногочисленные, но богатейшие роды Ван и Сун, вступали в брачную связь, но все одинаково ненавидели чужаков, пытающихся пролезть в фавор. Людей с иными фамилиями, вроде Ци, Вэнь, Сюй, Лю, Юй или Мао, можно было встретить только на должностях ниже четвёртого ранга, на посты же выше третьего никто из них претендовать не мог.

Фавориты не только занимали основные должности в высших ведомствах, семьи Ван и Сун практически контролировали торговлю и ростовщичество, Шэнь — учебные заведения и образование, Цао — ведомство церемоний и монастыри, а Чжао — войска и границы. Сейчас все они, собравшись в уединенном павильоне, погрузились в напряженное молчание, в глазах всех мелькала нескрываемая обеспокоенность. Императорское гадание звучало проклятием, которое могло разрушить все, что они так усердно строили. Их власть, богатство, статус — все было под угрозой.

Все молчали, потом старший среди них всё же заговорил.

— Ну и что всё это значит? — Сун, глава ведомства торговли, напоминал старый, но крепкий дуб. Кожа его, высушенная солнцем и ветрами долгих лет, была испещрена сеткой тонких морщин, а блестящие серебром усы окаймляли жесткий рот. Глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, обладали проницательностью опытного купца, всегда выискивающего выгоду. Несмотря на возраст, в его фигуре чувствовалась скрытая сила, готовая выдержать любую бурю.

— Может, это проделки жреца? — Ван, ростовщик и коллега Суна по контролю над финансами, был тучен. Румяное лицо с полными губами и постоянно встревоженный взгляд странно контрастировали. Он носил дорогие, мешковатые одеяния, которые скрывали полноту, но не могли скрыть беспокойство, копошившееся внутри.

Генерал Чжао покачал головой.

— С чего бы ему так дурить? — Чжао, повелитель войск и границ, обладал внушительной внешностью, был высок, широкоплеч, с грубыми чертами лица. Загорелая до черноты кожа, покрытая старыми шрамами, напоминала о его воинском пути. Глаза Чжао, острые и холодные, часто казались остановившимися. Он носил военную форму, и казалось, даже в мирное время не выпускал из рук невидимый клинок. — Он же твой человек, Цао!

Цао, ведающий церемониями и монастырями, и сам походил на монаха. Вытянутое лицо с тонкими чертами и острым носом, даже пугало. Губы были всегда плотно сжаты, как будто он постоянно произносил безмолвные молитвы. Он предпочитал простую одежду, безупречно чистую и аккуратную.

Сейчас он молча кивнул, подтверждая сказанное генералом.

Шэнь, дородный, с безмятежным лицом, был красив. Его черные, как смоль, волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб мыслителя. Глаза были наполнены той мудростью, которая приходит с долгим изучением древних текстов.

Сейчас он медленно заговорил.

— Странно всё. Очень странно. Ни в каких летописях я о таком не читал. Гадание императора всегда было благоприятным. При Вэне выпадали самые лучшие знаки…

— Причем тут Вэнь? — не на шутку разозлился генерал Чжао.

Вэнь… Еще несколько лет назад это имя было его кошмаром. Умнейший и обаятельный главный жрец Вэнь покорил старого императора образованностью и дарованиями. Старые роды на глазах теряли влияние, и потому Чжао состряпал донос на удачливого фаворита, обвинив его в измене и подготовке государственного переворота. Зачинщиком доноса был именно Чжао, остальные выступили безмолвными свидетелями обвинения. От выскочки удалось избавиться, но вспоминать об этом никто из них не любил.

— При Вэне, — настаивал Шэнь, — выпадали самые благоприятные кости, всегда сулившие процветание и величие империи.

Чжао стиснул зубы. Он отлично помнил это. Вэнь, с его тонкой улыбкой и проницательным взглядом, казалось, держал империю в руках. Его влияние росло с каждым днем, затмевая старую аристократию. Многие из тех, кто сейчас осуждали его, тогда открыто восхищались им.

— Почему, — продолжил Шэнь, — когда старые роды наконец избавились от него, гадания сулят лишь грядущие беды. Может быть, в этом есть какая-то связь?

Генерал Чжао тяжело дышал. В прямую связь нынешних событий с прошлым он верить не хотел. Ему казалось, что причина кроется в чём-то, что они просто упускают из виду.

— Не думаю, что дело не в Вэне, — наконец со вздохом проговорил он. — Возможно, это естественный ход вещей, или же… это просто дурная случайность.

Взгляды четверых, слушавших его, потяжелели. Естественным или неестественным был ход вещей, он всё равно ничего хорошего не сулил.

Цао задумчиво постучал пальцами по столу.

— Предсказание — лишь слова, но слова имеют силу сеять страх и панику. И кто знает, что может произойти? Народ может восстать, армия выйдет из-под контроля.

Чжао сжал кулаки и резко мотнул головой.

— Мои люди лояльны.

Взгляд Суна, самого старшего из пятерых, скользнул по лицам товарищей.

— Паскудно всё это, паскудно.

Все переглянулись и кивнули.

…После церемонии жертвоприношения дрожащий и насмерть перепуганный жрец Лян не получил приказа следовать в покои императора, но счёл это добрым знаком. Зато последовать за императором было велено Ли Лунчжэню, чиновнику в пурпурном халате со знаками первого ранга на поясе. Двоюродный брат императора, цзюньван, принц второго ранга, возглавлявший следственное ведомство, он был известен изворотливым умом и личной преданностью правителю.

Он молча прошёл в покои его величества, где за закрытыми дверями степень близости этих людей, никогда не проступавшая на публике, отчётливо проявилась.

— Что это было, Лунчжэнь? Неужели Небо отказывает мне в помощи? За сотни лет такого гадания никогда не было… — императора трясло.

Начальник судебного ведомства не склонен был поддаваться панике.

— Гадания не было, Синь, а вот чума, войны, голод и падение династий случались. Давно ли ваше величество стали столь суеверны? — усмехнулся Лунчжэнь.

Ли Лунчжэнь никогда не готовил себя ни к большой карьере, ни к великим делам, хоть получил отменное домашнее образование и недурное воспитание. Член императорской семьи, он с детства входил в свиту третьего принца, чьим уделом должна была стать военная карьера, и лишь безвременная смерть первого принца-наследника неожиданно проложила третьему принцу дорогу к трону, а ему, Лунчжэню, — открыла путь к руководству судебным ведомством, где за пять лет работы он зарекомендовал себя начальником гуманным и просвещённым.

Ли Лунчжэнь провел ряд реформ, призванных сделать правосудие более справедливым, неустанно работал над улучшением предварительных расследований, стремился к прекращениям необоснованных арестов и пыток, убежденный, что истинное правосудие не может строиться на страхе и насилии. Столкнувшись с сопротивлением консервативной части чиновничества, привыкших к коррупции, благодаря своей настойчивости и поддержке императора, сумел одержать верх.

Он всегда старался прислушиваться к доводам всех сторон и принимать взвешенные решения, при этом никогда не верил в предзнаменования. Неудачное гадание императора, предрекающее конец династии, могло быть просто подстроено, и, разумеется, Ляном. Единственное, что не стыковалось: зачем это жрецу? Ведь одно дело — мелкие интриги при дворе, и совсем другое — столь дерзкое посягательство на устои государства.

Лунчжэнь, будучи человеком прагматичным, хладнокровно рассмотрел все варианты. Первый и самый очевидный — заговор. Возможно, Лян был частью более крупного плана по свержению императора. Но кто стоял за ним? Какие силы осмелились бы на такой шаг? И почему именно сейчас? Династия сильна, влияние Сына Неба неоспоримо, все крупные силы под контролем.

Второй вариант — месть. Может, император, сам того не ведая, вызвал ненависть влиятельных кланов, а Лян стал орудием их возмездия? Эта версия казалась более правдоподобной, однако жрец был расчётлив и хладнокровен, а если так — разве согласился бы он стать пешкой в чужих руках и поставить свою жизнь и карьеру в зависимость от успеха непредсказуемого заговора? И куда он мог продвинуться? Третий вариант — безумие. Может, Лян просто спятил, и его действия лишены всякой логики? Но Лунчжэнь отказывался верить в это. Ничего безумного в поведении жреца не было.

В его неспешные мысли вторгся отвердевший голос императора.

— Я думаю, Лунчжэнь, надо отдать приказ начать тщательное расследование среди сановников, чтобы выявить тех, кто представляет угрозу для династии. Я приму меры по укреплению обороны. Отправлюсь в провинции, сам буду выслушивать жалобы и оказывать помощь нуждающимся, заслужу их любовь и преданность.

Лунчжэнь рассмеялся.

— Помнишь, Синь, как ты свалился с моста в озеро, когда тебе предсказали опасность от воды в недобрый день?

— Помню, и что?

— Ты упал в воду потому, что перила моста прогнили, а ты, боясь в этот день воды, за них ухватился. Но не знай ты о предсказании — за перила не схватился и с моста не упал бы. Только поверив в неудачный день, ты неосознанно принял те ошибочные решения, которые привели к дурному исходу.

— Ты хочешь сказать…

— Что любая попытка избежать пророчества только приведёт к его исполнению.

Император поднял на него запавшие потемневшие глаза.

— То есть… нельзя предпринимать ничего?

— Пока ничего, — поморщился Лунчжэнь. — Дай мне время. Перед тем как уверовать в мистику, я проверю все остальные предположения.

Император с тяжёлым вздохом кивнул, молча наблюдая, как Лунчжэнь поднялся, вышел через боковые двери, кивнул своей охране и направился в храм.

Допрос жреца Ляна, перепуганного до смерти, длился недолго. Он сразу повалился в ноги Ли Лунчжэню и покаялся в халатности. Он должен был лучше заботиться о жертвенном быке, его люди просто не уследили, рога быка погрызли проклятые мыши, вот Небеса и разгневались! Когда до начальника судебного ведомства дошло, что жрец всерьёз считает дурное гадание расплатой на погрызенные мышами бычьи рога, он не знал, смеяться или беситься. Что несёт этот глупец?

— Кто готовил панцирь черепахи для гадания?

— Сан Тянь, младший сын второго распорядителя. Это его обязанность. Он вынес панцирь и положил на стол.

— Приведите его.

Сан Тянь оказался долговязым юнцом лет семнадцати. Он выглядел испуганным и недоумевающим одновременно, и явно не понимал, что сделал не так. Панцирь черепахи, завёрнутый в алую парчу, всегда хранился в особом, специально сделанном для него ящике из красного дерева с золотыми ручками. Он, Сан, вынул его из ящика, положил на жертвенник, развернул парчу и передал жрецу. Всё, как предписано.

— А до церемонии ты вынимал костяные таблицы из панциря?

Сан категорически отверг подобное предположение. Не вынимал он их никогда, не думал даже. Это запрещено, а он закон не нарушает. Ничего он не делал.

— А когда ты последний раз видел гадательные таблички?

Сан Тянь резко покачал головой.

— Никогда не видел. С тех пор, как Ци отдал мне все ключи, я проверил сохранность храмовой утвари. Ключи от ящика с черепашьим панцирем он тоже отдал, я открыл ящик, развернул парчу, увидел, что панцирь и таблички на месте, снова завернул парчу и закрыл ящик. До вчерашнего дня я его не открывал. Зачем?

Глаза Ли Лунчжэня расширились.

— Ты даже не знаешь, сколько их было?

— Ци сказал, восемьдесят одна. Я не проверял.

— Принеси сюда панцирь.

В принципе, вынимать без дела священную утварь храма и показывать её кому попало действительно было запрещено, тут Сан Тяню и в вину поставить было нечего. Он принёс панцирь и по приказу Ли Лунчжэня вывалил все таблички на алую парчу. Глава судебного ведомства методично перебрал и пересчитал их. Да, восемьдесят одна. При этом он заметил странную вещь: дурные предсказания лежали внизу, а благие — сверху, и чем глубже он погружал в них руки, тем мрачнее были пророчества. Значит, в панцире они лежали сверху. Почему? Но, увы, эта тайна была унесена в могилу жрецом Вэнем.

— Кто же мог перебрать их и зачем? — досадливо пробурчал себе под нос Лунчжэнь и зло скрипнул зубами.

Однако его услышали. Сан Тянь пожал плечами.

— Надо спросить у Ци, кроме него, никто не знает.

— Помощник Вэня? — удивился Ли. — А он… он разве… не казнён с Вэнем?

— Нет, — покачал головой Сан и развёл руками. — Он же не из семьи Вэнь. Его задержали ненадолго, а после отпустили: велели передать мне все ключи и убираться из дворца. Он и убрался.

Ли Лунчжэнь перевёл дыхание. В принципе, донос на Вэня касался не служебных дел жреца, а подозрений в измене, и потому его храмового помощника действительно могли и отпустить. И этот Ци был теперь единственным человеком, который располагал нужными сведениями. Но где его искать? Испуганный смертью Вэня, с трудом избежав преследований, этот человек, скорее всего, давным-давно покинул город, и затаился либо в предместье, либо ещё дальше, в провинции. Можно было найти его имя в списках ямэня или дворцовых записях, где оставались имена всех, кто когда-либо служил при дворе. Там же будут указано место рождения и родовые связи чиновника.

— Ты не знаешь, в каком году Ци был принят на службу?

Сан, видимо, вообще не страдал излишним любопытством. Он снова равнодушно пожал плечами.

— Проще спросить у него самого. Он — гадатель-геомант, на Восточном кладбище обретается.

Ли Лунчжэнь нахмурился.

— Ци в городе?

— Да, я часто видел его на аукционах, и на кладбище видел, — кивнул Сан Тянь.

Ли Лунчжэнь облегчённо вздохнул. Найти геоманта — пара пустяков. Но удивительно, что помощник опального сановника, казнённого за измену, чей род вырезан до девятого колена, не поспешил убраться из столицы, а спокойно остался в Чанъани. Почему?

Лунчжэнь жестом отпустил Ляна и Сан Тяня, и решительно поднялся. Восточное кладбище, лежавшее в квартале Личжэн, через квартал от Большой пагоды Диких Гусей, было довольно далеко от дворца, и нужно было поспешить, чтобы успеть туда до темноты.

Но захочет ли этот человек поделиться сведениями? Ли Лунчжэнь не был связан с делом Вэня, возглавив судебное ведомство только пять лет назад, и Ци не мог держать на него зла. Однако в его глазах Ли Лунчжэнь всё равно наверняка воплощал ненавистную власть, и начальник судебного ведомства не ожидал лёгкого разговора.

Покачиваясь в паланкине, Ли Лунчжэнь пытался вспомнить как выглядел помощник Вэня, но не смог. Сколько ему лет? Казнённый Вэнь был ровесником старого императора, ему было за шестьдесят, его помощник мог быть на двадцать, тридцать, а то и сорок лет моложе.

Стало быть, когда шесть лет назад он потерял должность, Ци мог быть ещё очень молод. При дворе они, видимо, не сталкивались, а если и виделись, Лунчжэнь просто не замечал мальчишку. На богослужениях же Лунчжэнь никогда не обращал внимания на помощника жреца, неизменно сидя в последнем ряду, ближе к двери, морщась от запаха пряных пачулей, который не выносил.