В доме, где визжат женщины, бросаясь на два трупа, проводить обыск довольно сложно, но Ци Цзинь Юэ справился. Он методично обыскал все полки в сокровищнице дома и в библиотеке, обошел весь дом, зыркая глазами по сторонам с таким вниманием, точно хотел взглядом прожечь дыру в стене.

Но что-то всё же выдавало странность помещения. Слишком уж тщательно были убраны комнаты, слишком идеален порядок. Даже потухший очаг казался неестественно чистым, будто его только что вылизали. Ци Цзинь Юэ остановился, принюхиваясь. Едва уловимый запах… благовоний? Или чего-то более специфического, чем просто древесный дым? Он прошёлся по комнате, постукивая по стенам, ища потайные ниши, но ничего не находил.

Женские крики, поначалу оглушительные, через пару часов стихли, сменившись приглушенными всхлипами. Потом умолкли и они, и осталась лишь давящая тишина, в которой каждый шорох казался оглушительным. Ци Цзинь Юэ прищурился, вглядываясь в тени, скопившиеся в углах комнаты. Казалось, стены наблюдают за ним, храня свои тайны. Он вернулся к книжным полкам, проводя пальцами по корешкам книг. Многие из них были старинными, но записей погибшего жреца Вэня здесь не было.

Он подошел к окну, распахнул ставни, вдыхая холодный осенний воздух. Дом Цао был его последней надеждой, что книга Вэня всё же отыщется. Дом Вэня разграбили люди пяти семей, он побывал во всех домах, но ничего не нашел. Ли Лунчжэнь оказался прав. Записи сгорели при пожаре. При мысли, что такое сокровище навсегда исчезло из мира, Ци Цзинь Юэ едва не завыл, как волк на луну.

Безнадёжность. Его пальцы сжались в кулак. Он снова ощупал стеллажи, теперь более тщательно, двигая каждую книгу, проверяя, не скрывается ли за ней что-то еще. Он снова вернулся к окну, вглядываясь в осенний пейзаж, который казался таким же унылым, как и его собственное настроение. Неужели все было напрасно? Мысль о том, что записи Вэня навсегда утеряны, была невыносима. Он не мог, не мог этого допустить.

Ци Цзинь Юэ закрыл глаза, пытаясь представить себе жреца Вэня. Что двигало им? Что он ценил больше всего? Он представлял, как жрец, предчувствуя неминуемую беду, спешно прячет свои самые ценные труды? И где бы он мог это сделать? В храме? Да, но Ци обыскал там каждый вень под предлогом инвентаризации перед увольнением.

Не прощаясь с вдовой хозяина, Золотая Луна вышел из дома и зашагал прочь. Чертовски захотелось напиться, он свернул к старой таверне «У алых ворот», и потребовал вина. В полумраке зала уселся в дальнем углу. Перед ним поставили чайник крепкого напитка. Ци одним глотком осушил половину чаши, обжигая горло. Сегодняшний день оставил горький привкус, и только пьянящее забвение могло его заглушить.

Разговоры вокруг сливались в невнятный гул, но Ци это не волновало. Он снова наполнил чашу, стремясь утопить в вине свои мысли. Мир начал чуть расплываться, звуки приглушаться, и оставалась лишь пустота и мучительная жажда, которую, как он знал, не смогут утолить никакие напитки.

За спиной он неожиданно услышал отчетливый голос.

— Вставай, Цзинь Юэ, нечего тут прохлаждаться. Нас вызывают во дворец. Принцесса Ицзюнь погибла.

Ци удивленно поднял голову. Перед ним стоял Лю Бинь.

Хмель начал выветриваться из головы, и Ци почти мгновенно протрезвел.

— Погибла? Как… когда? — слова застряли в горле Ци, но он смог выдавить их наружу.

Лю Бинь, казалось, не заметил его замешательства.

— Сегодня утром. На рассвете. Она повесилась в своих покоях. Ли Лунчжэня уже вызвали, он велел найти тебя.

Ци встал. Неверие боролось в нём с леденящим душу предчувствием. Принцесса Ли Ицзюнь? Он посмотрел на Лю Биня, ожидая дальнейших объяснений, но тот лишь молча кивнул в сторону выхода, словно приглашая его следовать за ним. Что-то неуловимое изменилось в воздухе, в ощущениях Ци. Ощущение пустоты, которое Цзинь Юэ пытался заглушить, сменилось напряжением. К покоям принцессы он подошел собранным, невероятно озлобленным и абсолютно трезвым. Служанки принцессы, столпившиеся у дверей, рыдали, императрица, опиравшаяся на руку Ханя Чжэньшаня, только что вышедшая из апартаментов принцессы, была очень бледна. Ли Лунчжэнь говорил её величеству какие-то утешительные слова, но она явно не слышала их.

Картина, открывшаяся судейским в покоях повесившийся принцессы Ли Ицзюнь, пугала. Покои были обставлены с изысканным вкусом, но теперь эти богатства казались холодными и чужими. Тяжёлые бархатные портьеры, резная мебель, инкрустированная перламутром, — всё это лишь подчёркивало безысходность и безвыходность ситуации. На туалетном столике, среди флаконов с благовониями и серебряных гребней, лежала кисть, испачканная тушью. Казалось, принцесса писала до последнего мгновения, но что именно?

Воздух был густым и неподвижным, словно пропитанным невысказанными словами и застывшими слезами. Принцесса Ли Ицзюнь висела на шёлковом шарфе, привязанном к тяжёлой потолочной балке. Её тело, облачённое в лёгкое платье цвета жасмина, казалось хрупким и беззащитным, а застывшее, искажённое лицо — полным безмолвного упрёка.

Тем временем взгляд Ци Цзинь Юэ скользил по деталям. На небольшом столике рядом с кроватью стояла недопитая чашка чая, а рядом — драгоценная заколка и книга. На полу стояла жаровня, увенчанная изящной резьбой, но более всего внимание привлекал едва уловимый, но настойчивый запах. Он напоминал что-то хищное, проникающее, с нотами мускуса и чего-то пряного. Ци вздохнул. Снова он, этот лисий запах…

Ци медленно подошёл к окну и приоткрыл его, внутрь ворвался свежий воздух, но даже он не мог рассеять гнетущую атмосферу. Тонкий лисий дух, казалось, стал чуть слабее, словно какая-то невидимая сила пыталась отвлечь от себя внимание. Глаза Ци сузились.

— Снова эта вонь…

Ци склонился над книгой. Пальцы его перелистывали страницы, останавливаясь на одной, отмеченной лёгким помятым уголком.

— Стихи, — прошептал он, проведя кончиком пальца по строкам. Потом осторожно поднял чашку, вдыхая остатки аромата. — Белый чай Фаньдао, — произнёс он, — он для успокоения.

— Её служанка подтвердила, что принцесса часто пила его перед сном, — сообщил Лю Бинь.

Ци Цзинь Юэ огляделся, его взгляд зацепился за курильницу на полированной поверхности ночного столика.

— Этот запах… — пробормотал Ци, — нет, не отсюда… Везде и нигде…

К Ци приблизился Ли Лунчжэнь

— Это она сделала сама? — без обиняков спросил он.

— Нет, это то же самое, что с Шэнь Гоцинь. Запах вокруг тот же…

— Но она была в отчаянии! — возразил Ли.

— Я обыскал дом Цао, ничего не нашел и тоже был в отчаянии. Но не повесился же. Просто пошёл и напился… Я, конечно, не принцесса…

К ним подошёл Лю Бинь.

— По-твоему, это самоубийство? — обратился к нему Ли Лунчжэнь.

— Вовсе нет, — уверенно хмыкнул Лю, — как она забросила шелковый шарф на балку в чжан высотой? Тут без лестницы не обойтись. Ну и где в её покоях эта лестница? А думать, что она сама незаметно принесла её из сада, привязала шарф к перекладине, потом унесла лестницу обратно так, что никто ничего не заметил, вернулась и повесилась, хм, не чересчур ли? Тут охраны на каждом шагу столько, что и шагу не ступишь, чтобы на глаза никому не попасться.

— М-д-да…

Впрочем, на этот раз обстоятельства благоприятствовали расследованию. Одна из служанок при допросе Лю Биня вспомнила, как принцесса за несколько часов до смерти встречалась с Ван Мэй, своей дежурной фрейлиной. Ван Мэй, призванная для допроса, подтвердила это обстоятельство и добавила, что принцесса была с ней недолго, потом она спустилась в беседку у озера, где часто медитировал Хань Чжэньшань. Она застала его там и заговорила с ним. Полчаса спустя вернулась к себе, отослав её. Охрана в дверях видела, как она уходила. Принцесса осталась одна. После этого её никто живой не видел.

Приглашенный для беседы Хань Чжэньшань тоже с готовностью признал, что принцесса приходила к нему утром.

— Она была очень грустна и очень обижена, — тихо сказал он. — Как я понял, её очень расстроил поступок отца, приказавшего ей присутствовать в трауре на поминальной службе по принцу Ли Мину. Она считала, что он не должен был так поступать. Равно… — Хань Чжэньшань немного замялся, — равно её высочество принцесса Ицзюнь была обижена на её величество вдовствующую императрицу. Принцесса полагала, что та отнеслась невнимательно, даже безразлично к её чувствам. За время, прошедшее после поминальной службы, императрица ни разу не позвала её к себе, не попыталась утешить…

— Вы ей что-нибудь сказали на это?

— Я попытался объяснить ей, что его величество император безутешно скорбит по сыну, более того, его печаль умножилась тяжёлой болезнью принца Чуня, империя шатается, погиб род Чжао, охрана границ под угрозой. В таких условиях ждать от императора беспокойства по поводу женских огорчений было бы неразумно. Что до императрицы, она тоже оплакивает старшего внука и весьма обеспокоена здоровьем младшего. Однако…

— Однако?

— Однако мне кажется, что я выбрал неверный тон, ибо мои слова не успокоили принцессу, а лишь усугубили её печаль… Больше же всего её расстраивало, что теперь весь двор знает её тайну и она обречена на одиночество… Тут, я полагаю, она была неправа. Люди суетны, алчны и честолюбивы. Многие за право стать зятем императора женятся даже на демоне.

— И вы ей это сказали?

— Нет, конечно, — усмехнулся монах, — Говорить так было бы слишком жестоко с моей стороны.

— Но вы же понимали, что очень нравились принцессе Ли Ицзюнь…

Хань довольно равнодушно кивнул.

— Да, я, конечно, понимал это. Но что мне было делать? С того дня, как я попал во дворец с учителем Сяо, моей уединенной жизни пришёл конец, но поймите и меня, я — даосский монах, мне нет дела до мирской суеты и женских чувств.

— А вы сами знали, что принцесса скрывает гримом недостатки внешности?

Хань усмехнулся.

— Я замечал её хромоту и косоглазие, но особого внимания на это не обращал. Что мне за дело?

— Но вы же должны понимать, если принцесса сочла, что императрица, её бабушка, и император, её отец, пренебрегли её чувствами, это может иметь далеко идущие последствия. А уж позор на глазах всего двора…

— Я говорил ей, что истинная красота — внутри, что важнее всего — чистота помыслов, мудрость и доброта. Однако, как я уже сказал, мои попытки успокоить её оказались безуспешными. Возможно, ей следовало бы поговорить с кем-то, кто более компетентен в вопросах дворцового этикета. Я лишь монах, чьи знания ограничены духовными практиками.

— Но вы же могли бы дать ей совет, — настаивал Ли. — Повлиять на неё. Принцессы всегда ценили мудрость монахов. Ваше слово могло оказать большее влияние, чем все дворцовые советники. Боль принцессы была слишком глубока. Она искала понимания, которого, возможно, не могла найти ни у кого из присутствующих.

— А что я должен был ей сказать? — мягко спросил Хань Чжэньшань, поставив Ли Лунчжэня в тупик.

Ли Лунчжэнь понимал, что именно принцесса хотела услышать от этого человека. Он должен был сказать, что считает её очень красивой, не хромой и очень любит. И даже, что мечтает на ней жениться.

Но Ханю подлинно не было дела до принцессы. И принцесса, видимо, правильно его поняла.

— Я знаю пределы своих возможностей. Я могу предложить слова утешения, медитацию, направить на путь истинный. Но как изменить чувства принцессы, если она хотела невозможного?

«Да, глупая девчонка», — подумал Ли Лунчжэнь, вспоминая сцену, разыгравшуюся на императорской охоте. Принцесса, обычно такая гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить взаимностью. Но нельзя заставить любить. Можно лишь постараться быть достойным любви, но даже тогда нет гарантии, что она придёт. Некоторые двери лучше не открывать, а некоторые слова — не говорить.

Но его начал раздражать и Хань — внутренней жестокостью, безразличием и непомерной холодностью.

— И вам совсем не жаль бедняжку? — эти слова вырвались у Ли сами собой.

Глаза Ханя Чжэньшаня странно блеснули.

— Господин Ли, — неожиданно почти промурлыкал он, — её величество рассказывала мне, как вы пятнадцать лет назад женились. Вам предложили в жёны очень знатную Ван Ланьцзи, правда, немного горбатую, красавицу Линь Мэйхуа и толстушку Чэнь Шахуа. Вы выбрали Мэйхуа. Стройную красавицу без горба. И не жалко ли вам было отвергнутую вами горбунью Ланьцзи? Вы, конечно, были вправе выбрать красавицу, однако почему мне вы упорно сватаете хромую косоглазую уродину?

Лицо Ли вспыхнуло. Он был ошеломлён. Вот же чёрт! Неужели старая императрица рассказала ему об этом? И сколькими же ещё тайнами двора она поделилась с ним? Болтливая старуха! Кто за язык дергал-то?!Болтливость женщин — бич императорских чертогов, но когда болтает сама вдовствующая императрица… Но не это самое страшное. Пройдёт еще пара лет фавора, и Хань будет знать всё обо всех, будет видеть скрытые нити, связывающие людей, предсказывать их поступки с пугающей точностью, разоблачать тайные мотивы, запрятанные глубоко в душе. Он подлинно станет главой империи…

Ли вздохнул, надеясь, что нарисованная его воображением картинка всё же останется лишь фантазией.

— Это… совсем другое! — начал было он, возражая Ханю. — Мне нравилась Мэйхуа…

Хань Чжэньшань склонил голову, продолжая говорить с мягкой, но ядовитой иронией:

— …и вы выбрали её, отказываясь от тех, кто вам не нравился, — закончил за него Хань Чжэньшань. — А теперь хулите меня за то же самое?

Ли замолчал. Слова Ханя Чжэньшаня били прямо в цель, обнажая его лицемерие. Да, в уме этому человеку отказать было нельзя.

— Я поступил так, как считал нужным в тот момент, и не собираюсь оправдываться.

— Оправдываться и незачем, господин Ли, — мягко парировал Хань Чжэньшань, сохраняя полнейшую невозмутимость. — Достаточно лишь поступить правильно сейчас. Если не задавать бесполезных вопросов, — не получишь ненужных ответов.

Что же, Хань Чжэньшань выразился достаточно ясно. При этом Ли Лунчжэнь понял, что по мнению Ханя, принцесса сама свела счёты с жизнью: это подразумевалось из его слов. Что же, это давало ему в руки небольшой козырь.

— Хорошо, я не буду задавать лишних вопросов. Но принцесса была убита, и один вопрос — необходимый, я должен задать: кто это сделал?

Ли Лунчжэнь чувствовал, как напряжение повисло в воздухе, сплетаясь с запахом благовоний и легкой сыростью каменных стен. Лицо Хань Чжэньшаня, обычно непроницаемое, выдавало лишь удивление. Однако взгляд его оставался твёрдым.

— Убита? — медленно произнёс Хань Чжэньшань, его голос был низким и ровным. — Вы удивили меня. Убийство? Дворец полон охраны, у принцессы десятки служанок… Стоит мне пройти по саду, я ловлю на себе взгляд десяти охранников, возвращаюсь в покои её величества — меня едва не ощупывают. А кто-то проник в покои принцессы незамеченным, и это притом, что в дверях и под окнами по двое охранников? Как это возможно?

Ли Лунчжэнь кивнул, принимая ответ. Да, всё верно…

В покоях дочери появился император. Принцессу Ицзюнь уже сняли с потолочной перекладины и уложили на постель. Ли Лунчжэнь понимал, что нелепо объяснять Ли Синю, что тут произошло. Он и сам это до конца не понимал. Впрочем, этот наглый Хань Чжэньшань был прав. Принцесса хотела невозможного и потому мертва.

Однако император, мельком бросив взгляд на труп дочери, пробурчал:

— Этот безумец что, не остановится, пока не изведёт всю мою семью, как извёл весь род Чжао? Он убил уже Шэня Панжуня и Шэнь Гоцинь, прикончил Цао Цзюньмина и свёл в гроб его отца. Кто дальше? Сун и Ван?