Несколько дней прошли впустую. Установить, где встретились Цао и Шэнь, не удалось, понять, как Шэнь Гоцинь оказалась в квартале Данин, тоже не вышло, хотя судейские буквально рыли носом землю. В покои принцессы, это было установлено после десятка допросов всех стражников дворца, никто не заходил.

Ван Юнцзе, понимая, что ничего хорошего его род не ждёт, забаррикадировался в доме, забив ворота. Правда, его дочь Мэй отказалась оставаться дома и была на службе во дворце. Сун Гао не закрывал дверей, полагая, что за грехи надо платить. Он молился, но не приставил охраны к сыну Сун Хэлиню и невестке и дозволил дочери гостить в доме Ци, который велел охране дома не спускать глаз с его невесты.

Между тем на небе снова собирались тучи, сползаясь на Чанъань с четырёх сторон света, и вскоре потемнело как ночью. Из дворца снова раздались звуки флейты, мелодия была странной, рваной и нервной. Ветер усиливался, закручивая пыль в смерчи, которые метались по мощёным улицам, срывая черепицу с крыш и швыряя её в стены. Город замер в предчувствии бури, людская суета утихла, улицы опустели, лишь время от времени мелькали силуэты стражи, спешащей укрепить ворота и запереть ставни. В воздухе витал запах озона и чего-то тяжёлого, душного, как перед грозой в густом лесу.

Тяжелые, свинцовые облака заслонили солнце, погрузив улицы в сумрак. Ветер, сначала робкий, начал набирать силу, трепал одежду прохожих, гнул деревья и поднимал клубы пыли. В воздухе повисло предчувствие бури, напряженное и тревожное. Затем небо раскололось яркой вспышкой молнии, осветившей на мгновение город мертвенным светом. Следом, оглушительно грянул гром и хлынул дождь, но не мелкой моросью, а стеной, обрушивая свои потоки на черепичные крыши и мостовые.

Именно в этот момент, когда стихия разбушевалась вовсю, из дома Ван, что стоял на окраине города, вырвалось пламя. Огонь, подпитываемый разыгравшимся ветром, взвился к небу, распространяясь с пугающей скоростью. Кошмарный треск горящего дерева смешивался с ревом пламени.

Жители ближайших домов в ужасе широко открытыми глазами смотрели, как пожар, поддерживаемый бушующей грозой, пожирает обитель Ван. Пожарные, спешащие на помощь, оказались бессильны перед разбушевавшейся стихией. Гроза, будто по уговору с огнем, то усиливала ливень, делая невозможным тушение, то ослабевала, давая пламени возможность дышать и разрастаться. Когда последние деревянные стропила рухнули, оставив после себя лишь тлеющие угли и столб черного дыма, первые лучи солнца пробились сквозь рассеивающиеся тучи. От дома Ван не осталось ничего, кроме пепелища.

Этот же пожар охватил дом Сун. Хозяин дома Сун вышел на улицу под молниями с домочадцами и стал на колени. Молнии бушевали, но всё же били мимо Суна. Небесный огонь, казалось, испытывал его. Каждый раз, когда сверкающий разряд устремлялся к земле, он отклонялся в последний момент, будто касаясь невидимого щита. Сун Гао оставался неподвижным, его лицо, освещенное всполохами, выражало смесь смирения и решимости. Он знал, что это расплата за прошлые ошибки, но верил, что его искреннее раскаяние будет услышано.

Дождь усиливался, смешиваясь с пеплом и углями, падающими с крыши его дома. Но даже в этом хаосе Сун чувствовал странное спокойствие. Молнии, которые должны были нести разрушение, теперь казались посланниками прощения. Каждый разряд, пролетающий рядом, очищал воздух, смывая не только следы огня, но и груз вины, давивший на его душу.

Когда последняя молния рассеялась в ночном небе, Сун поднял голову. Перед ним предстал обугленный остов его дома, но там, где они стояли на коленях, земля осталась нетронутой. Он встал, посмотрел на небо, где еще виднелись последние отблески грозы, и прошептал слова благодарности. Дом можно построить заново, но прощение, которое он обрел в эту бушующую ночь, было бесценно.

— …Безнадёга. Наследство Вэня сгорело. Род Чжао уничтожен, в доме Ван погибло двенадцать человек, в доме Сун, по счастью, все спаслись, хоть и на руинах. Дом Шэнь сгорел, погибли глава семьи и все домочадцы. Род Цао потерял главу и наследника, дом тоже сгорел дотла. Интересно, этот тип собирается прикончить ровно сорок восемь человек, столько, сколько было казнено в доме его отца Вэня? — вопрос Ци Цзинь Юэ был, в общем-то, риторическим.

— Этот Лис хуже чумы… — проскрипел Ли Лунчжэнь.

Неожиданно из угла, где он пил чай, подал голос Лю Бинь.

— Сорок семь.

— Что? — к нему разом повернулись начальник и Ци.

Лю Бинь, жуя пышку с корицей, лениво пояснил.

— Я говорю, что ты ошибся, Цзинь Юэ. В доме Вэня было казнено сорок семь человек.

— А ты-то откуда знаешь, Бинь? — усмехнулся Ли Лунчжэнь.

Лю Бинь хмыкнул.

— Как же мне не знать? Я тогда, в год казни Вэня, уже получил седьмой ранг и был назначен старшим писарем. Бумаги по делу Вэня переписывал для канцелярии я. Сорок семь человек казнено было по спискам.

Ци Цзинь Юэ сильно побледнел и медленно поднялся.

— Бумаги по делу Вэня? Что там было?

Лю Бинь пожал плечами.

— Всё, как обычно. Донос, расследование, записи допросов, вынесенный приговор и опись конфискованных бумаг подсудимого.

Глаза Золотой Луны уже метали искры.

— Бумаги подсудимого? Где они?

Лю Бинь с удивлением покосился на Ци.

— Да что с тобой сегодня? Опять напился? Говорю же, в архиве.

— В архиве? В каком архиве? — взвился Ци.

Лю Бинь удивился.

— Да что с тобой такое? В нашем судебном архиве, разумеется. Материалы о государственных преступлениях всегда дублируются, основное остаётся у нас, а выписки из дела и рескрипты приговоров направляются в императорскую юридическую канцелярию. Я эти выписки как раз тогда делал и в канцелярию относил.

Поднялся Ли Лунчжэнь.

— Где ключ от судебного архива? — рявкнул Ли. Дышал он ртом и напоминал коршуна, заметившего добычу.

Лю Бинь совсем растерялся. Вот же ужас! Неужто оба спятили? Однако не ответить начальнику он не мог.

— У меня, разумеется, на поясе. Где же ещё?

И что? Два безумца ринулись к нему, столкнулись лбами, и начали безумно шарить по его поясу. Лю Бинь заорал. Он боялся щекотки, но безумных боялся ещё больше. На него громко цыкнули, велели умолкнуть, отобрали ключи и метнулись в архив. Лю Бинь хотел было пойти за ними, подсказать, где на полке стоит ящик с документами, но разумно решил воздержаться от подсказок сумасшедшим. Сами найдут.

Нашли. Ящик вынесли на свет и начали методично перебирать.

Среди пыльных фолиантов, пропитанных запахом времени, они быстро нашли то, что искали. Книга Вэня, обветшалая и пыльная, открылась, Ци трепещущими руками, задыхаясь, перелистывал страницы.

— Это надо же… столько искать… А оно под боком было! Так… Заклятие вещи, вот оно, заклятие болезни, заклятие ночных демонов, заклятие … Заклятие Лисы, вот оно, есть! — взвизгнул он.

К нему подскочил Ли Лунчжэнь.

— Читай же!

Лю Бинь, притихший в углу, наблюдал за происходящим с замиранием сердца. Совсем чокнулись? Оба сразу? Такого же не бывает…

Потом он почувствовал, как воздух вокруг вибрирует, а тени на стенах будто оживают. Когда последние слова заклятия слетели с губ Ци Цзинь Юэ, воздух вокруг затрещал, словно лопнувшая паутина. Комнату наполнило едкое, сладковатое-душное благоухание, от которого у Лю Биня закружилась голова. Перед ними, медленно материализуясь из клубов дыма, предстала фигура. Ее очертания были грациозными и хищными. Глаза сияли, пронзая темноту. Фигура, то и дело меняя очертания, бесшумно приблизилась, её взгляд остановился на Ли Лунчжэне и Ци Цзинь Юэ.

— Узнаёте его? — прошептал Ци.

— Нет, хоть, кажется…

— Это он, Хань Чжэньшань…

На лице Лиса появилась едва заметная улыбка, и он, словно отвечая их желаниям, действительно принял очертания Ханя Чжэньшаня. Впрочем, он был похож и не похож на фаворита императрицы: был хорош собой, но в нём не проступало того колдовского обаяния, что поражало при взгляде на Ханя, однако в глазах всё же мерцал зловещий отблеск чёрной магии. Именно эта неуловимая искра придавала Ханю ту особенную притягательность, перед которой не устояла императрица. В самом же Лисе читалась только холодная расчётливость, свойственная истинному хищнику.

— Точно он… Но как?

— Как твоё имя? — спросил Ци Цзинь Юэ.

Ли Лунчжэнь удивленно бросил взгляд на Ци. Он почему-то был уверен, что призраки не разговаривают. Оборотни — тоже. Однако Лис снова усмехнулся и любезно отозвался.

— Вэнь Шэньюань. И ты, дорогой Ци, грубо ошибся, назвав меня незаконнорождённым сыном Вэня. Я — сын его внука Юаня и его супруги Синь из Лояна, сиречь его законный правнук! В честь прадеда меня и назвали. Нечего тут на меня напраслину наговаривать да поклёпы дурные возводить!

Его глаза, словно два уголька, блестели в полумраке, и в них плясали озорные искорки. Казалось, он наслаждался каждой секундой этого словесного поединка, каждым неверным шагом своего оппонента. Он поднял руку, приглаживая несуществующую складку на своем безупречном одеянии, и продолжил с небрежным изяществом.

— Ты играешь словами, — прошипел Ци, стараясь сохранить ровный тон, но в его голосе явственно прорывалась ярость. — Сомневаюсь, что ты тот, за кого себя выдаешь. Твоя связь с Вэнями — лишь прикрытие.

Лис рассмеялся, и смех напоминал шелест сухих листьев.

— О, какой драматизм! — воскликнул он, склонив голову набок. — Зачем мне присваивать имя, которое ты пытаешься обесценить? Я — истинный потомок Вэней. Прадед, может, и имел связи с женщинами, но до незаконного потомства дело не доходило, уверяю тебя. Он был слишком увлечен своим ремеслом. Поэтому все дети в нашей семье рождались в законном браке. И даже если кто-то и имел какие-то мимолетные увлечения, они никогда не перерастали в нечто, что могло бы омрачить репутацию семьи. Поэтому, поверь мне, никто не позволил бы себе оплошность, которая могла бы лечь тенью на имя рода.

Ци, чей гнев, казалось, кипел под внешней сдержанностью, стиснул зубы, но потом проговорил.

— Но гадание говорило о Лисе, незаконнорожденном…

— Фантазия у тебя разгулялась, дорогуша, тебе бы книжки писать. Гадание говорило о 瘟神 狐狸, Лисе Вэнь Шэне. Да, обо мне. Увы, так получилось….

Лис закрыл глаза. Картины шестилетней давности молнией пронеслись перед глазами.

…Быстрее, быстрее, он должен… Знойное солнце обжигало спину, каждый вдох рвал легкие колючим песком. Он бежал, не чувствуя ног, только глухой стук сердца отдавался в ушах. Позади звенел топот копыт и зычный клич гвардейцев, псов императора, готовых разорвать на куски…

Образ прадеда, с посеребренными висками и мудрым взглядом, всплыл в памяти. Вспомнились и последние слова насмерть перепуганной тетки: «Беги!» Но куда бежать? Руки тётки помогли протиснуться в собачий лаз. Но куда дальше?

Он, прячась в тени стен и прилавков, миновал Восточный рынок и, затерявшись в толпе охраны какого-то каравана, вышел через ворота Чуньмин. По дороге сбежал вниз, и тут услышал топот лошадей. За ним? С юга за кустами зияла расщелина в скале, словно темная пасть оскалившейся лисы. Не раздумывая, он бросился туда, продираясь сквозь цепкие корни и колючие кусты. Царапины покрыли руки и лицо, зловоние гнили и тлена ударило в нос, сбивая с ног сильнее падения.

Темнота сгущалась. Он всегда боялся темноты… Он поднялся, ощупывая ушибленную руку. Вверху донеслись крики солдат, пробежавших мимо пролома. Он подался глубже, и тут камень под его ногой сорвался вниз, и он провалился в новую, теперь ледяную темноту. Шум погони стих, погашенный ущельем. Он лежал, оглушенный и окровавленный, но живой. Он спасся.

Но куда он попал? Впереди вспыхнуло блёклое свечение, освещая фигуру, восседающую на троне из человеческих костей. Лик отливал блеском, в глазах отражались тысячи смертей.

Вэнь замер, парализованный ужасом, ибо узнал сидящего. В честь этого божества и для его умилостивления были построены десятки храмов. Он слышал легенды о нём, о боге, чьё прикосновение несёт смерть, чьё дыхание обращает в прах. Верховный бог чумы, Вэнь Шэнь, насылавший на мир мор в наказание за злодеяния человеческие. В Чанъани его называли Чумным Лисом.

Чумной Лис медленно повернул голову, его взор остановился на мальчишке.

— Кто ты, смертный? Как попал сюда?

— Великий господин Вэнь Шэнь, я из рода… Вэнь, нас оговорили, по приговору вся семья казнена… до девятого колена. Я бежал через собачий лаз от императорских солдат, мне нужна помощь… — обречённо прошептал он, не в силах отвести взгляда от лица бога.

Что он несёт, глупец? Какая разница, как его зовут, откуда он и нужна ли ему помощь? Он попал из огня в полымя. Впрочем, нет, тут же решил он. Лучше умереть от чумы и сгинуть в этом чёрном провале, чем на лобном месте от безжалостной руки палача под издевающиеся крики глумящейся черни.

Чумной Лис, однако, не разгневался, но задумчиво проронил.

— Из рода Вэнь? Уж, не родня ли мы? — потом хмыкнул. — Нужна помощь, говоришь? Хм! Судя по тому, как ты обратился ко мне, ты понял, с кем имеешь дело. Меня иногда молили о милосердии, но чаще — о скорейшей смерти. Но я не демон, а бог, сиречь, небесный чиновник высокого ранга. Исполняя волю Небес, я бесстрастен и беспристрастен, как солнце, луна и звёзды. Однако за те тысячелетия, что я провёл здесь, ты первый, кто просит Верховного бога чумы о помощи. Это так необычно, что даже забавно. Ладно, возьми и ступай отсюда.

Под ноги мальчишке упала плоская лисья кость, он побоялся поднять её, но неожиданно она сама взлетела на воздух и тугим браслетом обвилась вокруг запястья. Вэнь почувствовал, что браслет потянул его куда-то и, поклонившись до земли и полушепотом поблагодарив Чумного Лиса, устремился в тёмную пустоту…

Увы, дар Бога Чумы обратил его самого в чумного лиса. Лисий браслет слился с ним, он превратился в оборотня. Он мог исчезать и появляться, двоиться и даже троиться, насылать лживые сны, колдовать и обращать время вспять. Вэнь ощущал, что по мере того, как внутри него пробуждаются первобытные инстинкты, лисий облик становился ему все более привычным, а человеческая оболочка — чужой и хрупкой. Он больше не боялся темноты: он стал её частью, скользящей тенью, чьи глаза светились в мраке.

Его новое существование было полно пугающих трансформаций. То он вился юрким лисом, пробираясь сквозь непроходимые ворота, то растворялся в воздухе, чтобы тут же возникнуть в десяти шагах от себя, сбивая с толку любые преграды. Но самым завораживающим и одновременно пугающим было управление временем. Возможность повернуть его вспять, хоть и ненадолго, давала ощущение безграничной власти, но каждый такой поворот отзывался в его душе странным привкусом упущенных возможностей.

Лживые сны, которые он мог насылать, были его мощным оружием. Он видел страх и смятение сновидцев, как их разум искажается, а реальность становится зыбкой. Но порой он сам не мог отличить сон от яви, а воспоминания из его прошлой жизни начинали переплетаться с наваждениями, созданными для других.

Но дар Бога чумы, хоть и даровал ему невероятные способности, отдалил его от мира людей, сделав изгоем даже для самого себя. Он тосковал по человеческому теплу, по возможности просто быть собой — тем мальчишкой, который когда-то боялся поднять с земли лисью кость и страшился темноты. Но теперь этот мальчишка был навсегда заперт в теле оборотня. От человека в нём оставалось только одно: долг мести, и ему было позволено его осуществить.

— А теперь, если ты закончил упражняться в генеалогических домыслах, основанными на ложных предпосылках, может, вернемся к сути нашего разговора? — прозвучал его голос, сопровождавшийся той же ехидной улыбкой. — Ведь всё это, Золотая Луна, произошло по твоей вине! Ты же, получив заклинание прадеда, проник в дома Сун и Ван как оценщик, чтобы рассчитаться с ними за учителя, правда? Все считали, что у него не осталось потомков, но у него же остался ты, любимый ученик… Он подлинно любил тебя, и был вправе думать, что именно ты, сын мечника, подаришь покой его душе, отомстив негодяям-доносчикам.

Ци Цзинь Юэ побледнел и опустил голову. Лис, с его полуулыбкой и острым, как бритва, языком, всегда умел попадать в самые уязвимые точки. «Негодяям-доносчикам», — повторил он про себя, чувствуя, как по венам разливается жгучая смесь гнева и сожаления. Слова Лиса были правдой, горькой, как полынь. Он действительно искал способы отомстить. Заклинание Вэня пропускало его туда, куда мог попасть не каждый.

— И что же тебе помешало свести счёты, малыш? Увы, жалкая человеческая слабость. Ты увидел девчонку Сун и… передумал… А ведь хотя бы в благодарность за полученное от учителя знание, ты должен был отомстить. Но нет. Забраться повыше, устроиться получше в теплом стойле с сытным пойлом и красоткой под боком… Человеческие слабости, жалкие человеческие слабости… Все вы одинаковы, людишки…

Лис брезгливо хмыкнул.

— И вот тогда мстить пришлось мне, не знающему человеческих слабостей.

Золотая Луна промолчал. Ли Лунчжэнь спросил.

— …И вы убивали даже женщин?

Вэнь равнодушно развёл руками.

— В моём доме тоже никого не пощадили. Хотя… — Лис ухмыльнулся. — Хотя вообще-то я хотел уничтожить только весь род мерзавца Чжао, а остальных — сыграть на сяо, вызвать грозу, сжечь дотла и не заморачиваться. Однако, когда находишься в круговороте людского бытия, случайности неизбежны. Клянусь, я не собирался специально убивать эту дурочку Шэнь Гоцинь, поверьте, но её угораздило на отпевании принца поглядеть на меня через Баоцан Чжэньли! Бедняжка чуть концы не отдала от ужаса, увидя жуткого оборотня в даосском одеянии. Увы, оставлять её в живых после этого было нельзя…

— И вы забрали украшение?

— Конечно, попади оно к вам, вы тоже могли увидеть меня… раньше времени.

— Но почему от всех ваших жертв разило лисьим запахом? — спросил Ци.

Лис откровенно удивился.

— А чем же ещё может разить от Лиса? Волком, что ли?

— А Цао Цзюньмин и Шэнь Панжунь — убиты вами? — поинтересовался Ли Лунчжэнь.

— Тут я невинен, как дитя, — нахально отрёкся Лис. — Они первые меня убить замыслили: приревновали ко мне эту страшненькую принцессу и дурочку Шэнь Гоцинь. Спросите у вашей подружки Линьсинь, ведь это она предупредила меня о покушении. Тут я, можно сказать, защищался. Ну и надоели они мне, если честно. И, если вдуматься, двор без этих отморозков чище станет. И, кстати, Ци, ты напрасно так рьяно прятал от меня девчонку Линьсинь. Я и не собрался её трогать… Не каждый день кто-то заботится о моем бытии, а сказать ей, что я давно часть небытия — я не мог.

— Но императрица и Сяо? Они знали?

Вэнь хмыкнул.

— Императрица? Нет. Она была под лисьим обольщением. Сяо? Не знаю, может, он и догадывался, что я оборотень. Но я, красивый юнец, пришёл и пообещал ему два монастыря в управление, и он, разумеется, согласился представить меня ко двору. Я навёл сон на императрицу, а Сяо пришёл его разгадать. Так я пробрался во дворец.

— Но принц Ли Мин и принцесса Ли Ицзюнь! Что они вам сделали?

— Почему я должен щадить потомков того, кто не пожалел моих предков? — взвился Лис Вэнь. — Двое против сорока семи казненных? Императорский дом дешево отделался! И этот принц Чунь… Рано вы всё же меня остановили… У меня просто руки не дошли добить его. Однако ладно, одним больше, одним меньше…

— Вы — чудовище! Вы смотрели в глаза императрице, а сами убивали её внуков? Это переходит все границы!

— Чудовищем был её муженёк, покойный император, смотревший в глаза моему прадеду и приказавший по пустому доносу подлеца вырезать всю его семью. Мой прадед, мой дед, мой отец — все они были убиты им, невинные люди, погибшие из-за злобы и зависти одного придворного ничтожества! И что же, простить? Сложить руки и смотреть, как эта династия, потопившая мою семью в крови, продолжает править, наслаждаясь властью и богатством? Границы!? Где были ваши границы, когда мой прадед, старик, был повешен на коньке крыши собственного дома? Где были ваши границы, когда мою мать, молодую женщину, раздели и бросили собакам? Где были ваши границы, когда мою полупарализованную тетку зарубили возле старого сарая? Мой приговор — кара Неба!

Лис вздохнул.

— И, кстати, не стройте из себя святых. У тебя, дорогуша Цзинь Юэ, сто раз мелькала мысль разделаться с Панжунем. Я это сделал за тебя. К тому же — это я выбил из головы девицы Сун всякую мысль о Панжуне. Тут ты мне вообще по гроб жизни обязан. А вы, господин Ли, вырежи кто-то вашу семейку, любимую женушку и трёх детишек, поступили бы так же, как я, если не хуже. Легко быть добродетельным, пока по трупам собственных детей не походишь. Так что нечего тут приговоры выносить. Ладно, мне пора…

И Лис начал медленно бледнеть в воздухе и таять, расползаясь на мелкие клочки тумана… Его рыжая шкура теперь казалась призрачным золотом, прозрачным и невесомым. Глаза, полные жизни, погасли, оставив лишь два темных провала в исчезающем облике. Каждое движение растворялись, не успев достичь своего завершения, как будто сама реальность отказывалась удерживать его бренную плоть.

Стены и потолок легко пропустили сквозь себя его рассеивающиеся очертания, будто он никогда и не существовал. С каждым мгновением его силуэт становился все менее различимым. Только еле уловимый запах мокрой листвы и осенней сырости, смешанный с чем-то диким, напоминали о его присутствии, словно это было не исчезновение, а возвращение в свою первозданную стихию…

Последний отблеск рыжего мелькнул и угас. Воздух вокруг стал чище, прозрачнее, но вместе с тем словно потерял какую-то долю своего привычного наполнения, оставив после себя лишь легкую, едва ощутимую пустоту…