Транспортировка найденного клада в судебный магистрат заняла не более часа. Приставив к находке охрану, Ли направился с ней во дворец: нужно было рассказать императору о случившемся. Дворец, несмотря на траур, гудел, как растревоженный улей. Шепотки по углам подлинно напоминали пчелиное жужжание, а, прислушавшись, Ли Лунчжэнь понял, что обсуждается всё то же появление принцессы Ли Ицзюнь на отпевании.

— Я был так поражен, что чуть не уронил подношение!

— Такую в ночи увидишь, и мужем-то быть не сможешь, осрамишься…

— Да, Шэню Панжуню придётся купить успех дорогой ценой…

— Он-то думал, что и красавицу в жёны получит, и в императорскую семью войдёт…

— На кого он променял Сун Линьсинь!

— Да, вот уж красавица, так красавица! Прям богиня Гуаньинь, сошедшая с небес!

Даже распространившееся вскоре известие о пожаре в доме Чжао и гибели Чжао Юйнин и Чжао Лимяо, не подверглось такому обсуждению: ну, гроза, что тут скажешь? Ужас, конечно, но ничего не поделаешь… И злые языки снова и снова обсуждали будущий брак Панжуня с принцессой.

Шэнь Панжунь, слыша эти разговоры, скрежетал зубами и бесился. Впервые он стал посмешищем для челяди и ровни. Самое страшное же было то, что он оказался в безвыходном положении. Вообще-то мужчина, как бы дурно он не поступил с чувствами женщины, никогда не верит, что ее любовь для него безвозвратно потеряна. Шэнь Панжунь думал, что Сун Линьсинь, стоит ему вернуться, непременно простит его. Его уверенность, граничащая с самонадеянностью, была построена на фундаменте прошлых успехов.

Но сейчас Шэнь просто не мог вернуться к Линьсинь, не нанеся императорской семье смертельного оскорбления. Мало того. Расторгнуть помолвку с дочерью императора — значило просто подписать себе смертный приговор. Шэнь понимал, что отец никогда не позволит ему разорвать этот союз, назначенный самим императором.

Убийство Ханя теперь представлялось Шэню пустой глупой затеей. Хань был равнодушен и к принцессе, и к его сестре, и вовсе не был его соперником. Даже наоборот. Если бы Хань согласился жениться на принцессе — как бы он одолжил его! Однако об этом явно не приходилось и мечтать. Хань целые дни коротал в покоях императрицы, откуда часто слышалась его тихая речь.

У Ли Лунчжэня состоялся тяжелый разговор с императором. Выслушав последние новости о доме Чжао, о гибели его дочерей и находке клада, Ли Синь не обвинил Лунчжэня в промедлении или нерадивости, лишь хладнокровно произнес.

— Итак, за неделю погиб наследный принц и выкосило весь дом Чжао. Теперь, как бы я не хотел думать о случайности, вынужден признать, что твой геомант оказался прав. Награди его. Происходящее неслучайно. Этот человек хочет уничтожить все знатные семьи столицы, чьи главы подписали донос на Вэня. Меня интересуют два вопроса: кто следующий и расплатился ли я? Можешь ответить?

Ли Лунчжэнь побледнел. Оба вопроса были непомерно тяжелы, но молчание было ещё тяжелее.

— Он начал с инициатора доноса — Чжао Вэйчана, заставил его смотреть на трупы сына и племянника, не пощадил и дочерей и… уж не знаю, нарочито ли… сжёг даже гробы рода Чжао. Там просто нечего хоронить. Кто следующий? Для него все они одинаковы. Будет ли он покушаться на принцев? Я не исключаю такой возможности. Я уже усилил охрану дворца.

Тут оба резко повернулись к двери. За ней раздался окрик и резкий голос, Лунчжэнь вскочил и распахнул дверь.

В глубине коридора препирались два охранника, направившие алебарды в грудь какого-то громилы, который вскинув вверх руки, пытался что-то объяснить.

— Что случилось?

— Этот человек пытался пройти в покои императора!

— Дайте ему сказать, — раздался голос императора за спиной Лунчжэня. — Я где-то видел этого человека…

— Я Го Фэн, ваше величество. Служу у вашего второго сына, его высочества принца Чуня в охране. Во дворце траур, нигде нет лекарей, а принцу совсем худо. Он не хотел беспокоить ни вас, ни императрицу, но ему совсем худо, и я решился…

— Что? — император переглянулся с Лунчжэнем и стремительно направился в покои сына, одновременно посылая за императорским лекарем.

В спальне принца им открылось печальное зрелище. Комната казалась мрачным склепом. Тяжелые шторы были задернуты, впуская лишь тусклые лучи вечернего солнца, которые едва освещали убранство спальни. Принц Чунь был бледным, как покойник, он лежал под тремя одеялами и мелко дрожал. Прибежавшие лекаря определили сильнейшую простуду. На перевале Фань Инь он сильно промок, не потрудился сразу переодеться, потом был смертельно перепуган убийством брата и возможным обвинением, перенервничал и продрог…

Врачи, склонившиеся над кроватью, казались потерянными. Их травы и отвары могли развеять лихорадочный жар, охвативший молодое тело, но не остановить предательское кровохарканье, вырывающееся из груди. Они бормотали о дурных испарениях, о слабости организма, но истинную причину — страх, сковавший его сердце, — они не могли ни понять, ни исцелить.

Перед глазами больного до сих пор стояла ужасающая картина: его старший брат, бездыханный, с окровавленным лицом. А затем — шепот, интриги, подозрения, которые, казалось, касались только его. Страх перед неизбежным гневом отца, перед тем, что его имя может быть запятнано навечно, убивали его изнутри, подрывая силы, истощая тело.

Его пальцы, ещё недавно уверенно державшие поводья боевого коня, теперь беспомощно сжимали край одеяла. Бледные губы шептали имя брата, затем имя отца. Он чувствовал себя таким одиноким, таком уязвимым, и надежда, казалось, покидала эту комнату вместе с солнцем. Лекари разводили руками, а принц, задыхаясь, смотрел в потолок, но видел лишь череду зловещих теней, предвещающих скорый конец.

Император был потрясён. Он был собран и насторожен перед лицом неведомой опасности, угрожавшей его династии, но и подумать не мог, что сына унесет банальная хворь!

Горькая ирония судьбы — погибнуть от зловещей болезни, что подкралась незаметно, словно вор в ночи. Император чувствовал себя столь же беспомощным, как и его умирающий сын. Мысли его метались между гневным недоумением и отчаянием. Как могла эта напасть посягнуть на наследника трона, на того, кто должен был продолжить славное дело предков?

Он подозвал главного лекаря. Худощавый старик низко поклонился, скорбно опуская глаза.

— Ваше Величество, — прохрипел он, — мы сделаем всё, что в наших силах. Травы, пилюли, молитвы… Но болезнь скоротечна и зашла очень далеко.

Слова эти падали на императора, как камни, давя и сминая его.

— Отец, поверь, я не убивал брата… — прохрипел Чунь.

— Никто не подозревает вас, ваше высочество, — резко вмешался Ли Лунчжэнь. — Сегодня совершен поджог в доме Чжао, убиты его дочери, сгорели даже гробы. Это сделал тот, что убил вашего брата. Ваше имя полностью очищено, вас ни в чём не подозревают. Вы — невиновны.

Принц обессиленно закрыл глаза и кивнул.

У его постели собрались все лекари. Их шёпот, полный сочувствия и тревоги, был еле слышен. Император, не в силах вынести этого зрелища, вышел в сад. Ночной осенний воздух показался ему удушливым. Он смотрел на звёзды, и каждая казалась безмолвным свидетелем его бессилия. Если Чунь уйдёт, кто займёт трон? Эта мысль, холодная и пугающая, пронзила его насквозь. Он, великий император, оказался неспособным защитить самое дорогое — своего сына. Солнце село, тьма сгущалась, и вместе с ней росло предчувствие грядущих смут.

Ли Лунчжэнь вышел вслед за братом.

— Бедный мальчик, он просто боялся, что его обвинят в смерти Ли Мина…

— На отпевании он еле держался на ногах, — проговорил император. — А я даже не обратил внимания…

Про себя Лунчжэнь подумал, что, убитый смертью первенца, Ли Синь вообще ни о чем не думал, иначе разве он приказал бы принцессе появиться в траурной процессии придворных без грима? А интересно, — пронеслась в голове Лунчжэня дурацкая мысль, — сам-то Ли Синь хоть раз видел свою дочку без прикрас?

Но долго обдумывать эти пустяки было некогда. Выразив надежду на то, что Чунь одолеет болезнь и договорившись, что императорский рескрипт о награждении продвижением по службе двух ретивых судейских, нашедших клад, не замедлит, Лунчжэнь направился домой, в квартал Юнчан, лежавший рядом с Восточным дворцом.

Из-за службы Ли Лунчжэнь редко бывал дома. Супруга Мэйхуа, верная и любящая, с материнской нежностью и заботой растила детей. Лунъян, старший сын, унаследовал от отца решительность и отвагу. Уже в юном возрасте мечтал о воинских подвигах, о славе и чести. Он проводил дни, упражняясь с деревянным мечом, представляя себя непобедимым героем. Мэйхуа с тревогой смотрела на его пыл, но понимала, что гены отца давали о себе знать. Лундао, средний сын, был полной противоположностью брата. Тихий и задумчивый, он любил проводить время за книгой, постигая мудрость древних. Его взгляд часто устремлялся вдаль, словно он искал в книжных строках ответы на вечные вопросы. Мэйхуа поощряла его тягу к знаниям, ведь именно ум и проницательность могли стать его главным оружием в жизни. А Мэйсинь, младшая дочь, была воплощением радости и смеха. Ее звонкий голосок разносился по дому, наполняя его светом и теплом. Она обожала играть с братьями, быть в центре внимания. Мэйхуа часто находила ее, спящую в обнимку с плюшевой игрушкой, и с нежностью смотрела на безмятежное личико.

Несмотря на частые отлучки Ли Лунчжэня, дом их был полон любви и идиллии. Каждый член семьи знал свое место, и все вместе они составляли единое целое, крепко связанное узами родства и нежности. И даже вдали от дома, Ли Лунчжэнь мысленно был рядом с семьей.

Сейчас он торопился. Где-то слышались мерные шаги патрульных. Осенняя луна уже зависла в очистившемся после дождя небе над Чанъанью. Её золотистый свет окутывал древние стены, заливал мощёные улицы и играл на глади реки. Сквозь полупрозрачные занавеси павильонов пробивались мягкие отблески света. Воздух был напоен ароматами хризантем и едва уловимым запахом благовоний из дворцовых покоев.

Луна освещала и золотые дворцы, и скромные хижины, и одинокие могилы. Её холодный, чистый свет объединял всё: от суетливого города, засыпающего под покровом ночи, до звёздной россыпи, мерцающей в бесконечной вышине. Она была молчаливым стражем времени, хранительницей вечности, надменно взирающей на суету бренного мира, и в этом её величии были утешение и печаль одновременно.

Ли снова подумал о доме, однако, прежде чем он свернул к воротам Даньфэн, в квартале Юнсин неожиданно заметил Ци Цзинь Юэ, который о чем-то разговаривал с… Сун Линьсинь. Девушка явно была знакома с Ци, разговаривала с ним спокойно, но явно не соглашалась с судейским и возражала ему.

«Какое служебное рвение, — с удивлением подумал Ли Лунчжэнь, — это надо же! Час Свиньи, а он на допросах!» Впрочем, стоило ему приблизиться, как стало ясно, что Ци Цзинь Юэ отнюдь не допрашивал девицу, а решал какие-то совсем иные дела.

— Да с чего ты это взял? Когда бы он не пришел, я не захочу видеть его. Я покончила с этим чувством. Если ты хочешь сказать, что я была глупа, хорошо, ты прав. Но я поумнела. Панжунь для меня умер. И довольно об этом!

— Я не об этом! Ты продолжаешь глупить! И дело не в Шэне! Ты просто не понимаешь, что происходит! Уничтожен дом Чжао, убит наследный принц! Убийца — незаконный сын жреца Вэня — мстит всем, кто подписал донос на него! А подпись твоего отца — третья в списке!

Воцарилось долгое молчание. Линьсинь подняла глаза на Ци. Потом заговорила — куда тише и мягче.

— Незаконный сын жреца Вэня? Это того, казненного за измену?

— Да, и опасность угрожает дому Ван, дому Сун, дому Шэнь и дому Цао. В таком порядке он идут в списке. С первым домом, домом Чжао, уже покончено. И я не стал бы обвинять тебя в глупости, если бы сам не видел сегодня задушенных дочерей Чжао Вэйчана. Он никого не щадит. И потому ты будешь умной только в одном случае: если согласишься выйти за меня замуж и поселиться в моём доме.

«Ах вот оно что… Шельмец, оказывается, под шумок свои матримониальные планы проворачивает…»

— Я не могу это сделать.

— Да почему не можешь-то? Я сын императорского наставника, не нищий, денег у меня побольше, чем у семейки Шэнь будет, собой я ничуть этого Шэня не хуже, мозгами меня тоже Небо не обидело, тебя люблю с той минуты, как увидел. Что ещё нужно-то?

— Как я могу оставить Ван Мэй, отца, брата с женой на растерзание убийце?!

Воцарилось новое молчание. Его прервал Ци Цзинь Юэ.

— То есть, выйти за меня ты согласна, но боишься за родных?

После молчание, длившегося почти минуту, Линьсинь кивнула. Она знала Ци уже больше пяти лет. Он появлялся в доме, сначала редко, потом куда чаще. Отец был в восторге от него, и то и дело намекал дочери, что готов согласиться на их брак: ведь второго такого знатока антиквариата в столице больше нет.

Она вспоминала, как впервые увидела его — юного, полного энергии, с горящими глазами. Он приходил к отцу, чтобы обсудить редкие свитки и древние бронзовые изделия. Отец, человек, чьё богатство строилось на тонком знании старины, был очарован эрудицией молодого человека. Он видел в нём не просто увлечённого коллекционера, но и достойного наследника своего дела. А ещё — идеального мужа для своей единственной дочери.

Линьсинь же, в то время наивная и юная, не разделяла отцовского восторга. В Ци она видела лишь навязчивого ухажёра, твердящего ей о своей любви… Линьсинь видела только Панжуня. Отец настаивал, намекал, а она всё глубже погружалась в своё неприятие.

Как-то, в один из жарких летних вечеров, Ци, потеряв терпение, назвал её глупышкой. Слова ранили, оставив глубокий след обиды. Она помнила, как сбежала в свою комнату, рыдая от несправедливости. Тогда ей казалось, что он унизил и оскорбил её. Но предательство Панжуня заставило ей взглянуть на всё иначе.

Теперь, сидя напротив него, вновь оказавшись в той же тишине, что окружала их в те далёкие дни, Линьсинь осознала, что отец был прав. И Ци был прав. Его любовь была искренней. А её собственное нежелание видеть это — лишь юношеская слепота, неспособность распознать настоящее золото под слоем пыли.

Цзинь Юэ, видя её смятение, осторожно взял её руку. Его прикосновение было тёплым. Линьсинь посмотрела на него, пытаясь разглядеть в его глазах что-то, что могло бы успокоить её. Но видела лишь решимость и… любовь? Или это была всего лишь иллюзия, порождённая её собственным отчаянием?

Ци показал себя мужчиной, умеющим настоять на своем. Он уговорил девицу направиться c ним к его сестре, благо, его дом был неподалёку, а сам обещал потом навестить дом Сун и поговорить с её отцом.

Для Ли Лунчжэня всё стало ясным. Для Ци Цзинь Юэ, приглядевшего себе девицу из дома Сун, Чумной Лис и вправду стоял поперёк горла, а после убийств женщин дома Чжао Золотая Луна и вовсе переполошился. Была надежда, что Лис благороден, будет убивать только мужчин, мстя за отца, однако оказалось, что он куда более жесток и безжалостен. Он не щадил и женщин. Впрочем, в доме Вэня женщин тоже не пощадили.

Задача, стоящая перед Ци Цзинь Юэ: спасти род Сун, совпадала с его задачей, только Ли Лунчжэню по возможности надо было спасти и остальные семьи. Но почему Ци решил, что Лис будет наносить удары поочередно, причём в том порядке, в котором они стояли в доносе? Только потому, что Лис начал с зачинщика доноса — старого генерала Чжао? Вопрос этот так занимал Ли Лунчжэня, что он остановился у ворот Янси и дождался возвращения Ци Цзинь Юэ, торопившегося в дом Сун в квартале Аньсин.

Тут он совершил ошибку. Ли вышел из тени слишком неожиданно и напугал Ци Цзинь Юэ, который принадлежал к той редкой породе мужчин, которые, испугавшись, бросаются на угрозу с мечом. В итоге Ли оказался лежащим на камнях мостовой с лезвием у горла. Впрочем, стоило ему подать голос, как Ци понял, кто перед ним, и сразу убрал меч.

— Прошу прощения, господин Ли. Я не ожидал встретить вас здесь. Вы… немного… напугали меня. — Его дыханье было прерывистым, а рука, державшая рукоять меча, всё ещё дрожала.

— Ты, кажется, говорил, что хорошо уклоняешься от ударов, но слаб в нападении… — произнес Ли Лунчжэнь, медленно поднимаясь и отряхивая пыль с одежды.

Ци снизошел до оправданий.

— Я и не нападал, а защищался, думал, чёртов Лис на охоту вышел…

— Ты ждёшь, что он нападет на тебя?

— Знал бы, кто он да чего от него ждать, давно б его изловил!

Ли усмехнулся.

— Ты уж прости, я стал невольным свидетелем твоего сватовства… Но почему девице из дома Сун ты сказал, что до её семейки очередь дойдет после дома Ван? Думаешь он, будет мстить по очередности подписей в доносе?

Ци покачал головой.

— Девицу из дома Сун я просто насмерть перепугать хотел, чтобы посидела пока с моей сестрой. Не думаю, что Лис сунется в дом императорского мечника. А вот очередность…Тут ему надо быть не последовательным, а непредсказуемым. И потому начать он может с дома Цао или Шэнь. А может и с дома Сун, и потому я, с вашего разрешения, поговорю с хозяином дома.

— И что ты скажешь Гао Суну?

— Правду. Хочет жить — пусть прячется. И помогу укрыться по возможности.

— Ладно, пошли вдвоем.

Ли решил, что и вправду пришла пора рассказать этим семьям о мстителе и сути гадания императора. Кто предупрежден — тот вооружён. Однако едва они миновали квартал Данин и дошли до квартала Аньсин, вдруг раздалась очень грязная ругань Ци. Настолько грязная, что Лунчжэня передернуло. Он испуганно повернулся и в свете алых фонарей увидел Ци Цзинь Юэ, уставившегося на висящую на коньке крыши даосского монастыря покачивающуюся в лунном свете женскую фигуру.

Ли присмотрелся и в ужасе узнал красавицу Шэнь Гоцинь.