Император у гроба сына молчал, в сотый раз коря себя за глупость. Ему казалось, этого бы не случилось, если бы он не решил назвать Ли Мина наследником. Пугало и гадание, сулящее распад империи. Неужели он уже начался? Глаза императора скользнули по мраморному саркофагу, украшенному изящной вязью и символами власти. Ли Мин… Еще вчера он смеялся, спорил, жил полной жизнью. А теперь — лишь холодный камень и тишина. Глядя на бездыханное тело сына, император не мог отделаться от зловещего предчувствия.

Империя. Величественное творение его предков, сотканное из судеб миллионов. Неужели она действительно обречена на распад? Эта мысль была невыносима. Сколько крови и пота было вложено в ее создание, сколько мудрых решений и героических подвигов легло в ее основу! И вот теперь ее величие начало обращаться в прах?..

Вдовствующая императрица у гроба внука тоже молчала. Ее пальцы гладили холодный шелк савана, словно пытаясь удержать ускользающее тепло жизни. Перед ней, укутанный в золотую парчу, покоился тот, кто должен был продолжить династию. Сколько надежд было связано с ним! Она вспомнила его детство, звонкий смех, первые шаги, попытки постичь премудрости науки. Теперь всё сгорело, оставив тлеющие угли горечи.

Слуги императрицы, склонив головы, замерли, словно статуи, отражая безмолвное горе своей повелительницы. Воздух в зале был плотным от благовоний и невысказанной скорби. Громкие рыдания не поощрялись: скорбь должна была быть достойной и сдержанной, однако кормилица принца тихо скулила, а тётка, воспитывавшая первого и второго принцев после смерти их матери, временами в голос всхлипывала. Их не одергивали.

Принц Чунь у гроба брата не задержался: за минувшие три дня он сильно исхудал и еле держался на ногах.

Мимо Шэня прошла принцесса Ли Ицзюнь с тремя принцами и всей роднёй. Шэнь, успокоенный размеренностью церемонии и печальной музыкой, уже пришёл в себя. Но, взглянув на принцессу Ли Ицзюнь, проявлявшую весьма умеренную скорбь по брату, удивился. Все женщины в зале были без украшений и прикрас, траур строго запрещал это. И облаченная в скорбные безликие одежды, без драгоценных одежд и женских ухищрений, принцесса вдруг показалась ему совсем некрасивой и блеклой, напомнив одну из служанок его матери.

Но как это? Неужели подлинным украшением этой девицы были роскошные императорские одежды? Ее лицо не было уродливым, но подлинно безликим, лицом серости. Исчезли тонкие штрихи грима, подчеркивающие скулы и овал лица, и где же теперь та притягательная смесь женственности и царственного достоинства, которая сводила его с ума? Неужели её блистательные туалеты, переливы шелка и камней, оказались искусным обманом, скрывающим пустоту?

Собственная слепота поразила Шэня. Он видел лишь то, что хотел видеть, точнее то, что ему позволяли. В ней не было ничего, что могло бы зацепить его взгляд. Шэнь невольно подумал, что уже несколько лет не видел без грима и свою сестру… И так ли уж неправ этот Хань, который относится к принцессе и Шэнь Гоцинь с нескрываемым равнодушием? Может, он просто умеет видеть потаённое?

Шэнь отвёл взгляд, чувствуя, как острое разочарование жжет его изнутри, ощутил легкое удушье от дыма благовоний, окутывавших зал, и тут Шэнь мельком заметил красавицу в траурном одеянии: яшмовое лицо богини Гуаньинь обрамляли тёмные волосы. Никогда и никому так не шёл траур, и вдруг Панжунь узнал в ней Сун Линьсинь. Она мелькнула рядом с Ван Мэй и его сестрой Шэнь Гоцинь, и он не мог не признать, что его сестрица, всегда гордившаяся своей красотой, рядом с Линьсинь выглядела как речной жемчуг рядом с драгоценной яшмой.

Он не мог оторвать от Линьсинь взгляда, пока она медленно шла мимо. Панжунь знал, что ему не следует смотреть на неё, но ничего не мог поделать с собой. Эти мгновения неожиданно пронизали его холодом и одновременно обожгли огнём. Он вспомнил, как легкомысленно обошелся с её чувствами, как пренебрег её любовью ради своих амбиций, и удивился себе.

Дочери покойного Чжао Вэйчана жались к колонам зала, низко опустив головы. Обвинение с генерала и его сына было снято, им самим разрешили вернуться в дом и похоронить родных по третьему рангу. Тихо и быстро. Им даже было позволено присутствовать на похоронах принца. В принципе, это была милость, но, если раньше они занимали среди знатных семейств почётное место, теперь их едва замечали. Однако два молодых человека, Мао Юнцин и Ян Цзюнь, не отходили от них.

Вдруг раздался громкий женский крик, и бедняжка Шэнь Гоцинь, видимо, наступив себе на подол, упала в обморок. Толпа, до этого скорбно молчавшая, вздрогнула. На мгновение воцарился хаос: кто-то метнулся к упавшей, кто-то испуганно отшатнулся, а кто-то, казалось, просто застыл в оцепенении. Главный распорядитель церемонии, жрец Лян, чье лицо стало пепельным от напряжения, едва заметно кивнул своим помощникам. Двое слуг, ловко лавируя среди гостей, подбежали к Шэнь Гоцинь, бережно подхватили ее и унесли в другой зал. За ними последовали ее ближайшие родственницы, шепча успокаивающие слова и пытаясь привести ее в чувство.

Событие, случившееся в столь неподходящий момент, нарушило торжественность момента. Слухи тут же начали распространяться, шепотом, словно отголоски уже начавшегося бедствия. Кто-то говорил о духах, кто-то — о внезапной болезни, кто-то наглый — о беременности, а самые суеверные — о дурных предзнаменованиях. Но, несмотря на происшествие, церемония, хоть и с некоторой заминкой, продолжилась, слова молитв и скорбные песни вновь зазвучали в зале.

Участники траурной церемонии подходили к гробу принца по рангам: сначала император и ближайшие родственники, затем высшие сановники, далее чиновники по убыванию ранга. Каждый, подходя к гробу, совершал положенный ритуал поклонений, подношений и чтения молитвенных слов, и отходил, уступая место следующему. Подношения делились на шёлк, благовония, ритуальные предметы. Подношение делали двумя руками и медленными движениями, затем отходили на несколько шагов и снова кланялись.

Императором был объявлен годовой траур по сыну, жрец Лян назвал высчитанную придворными звездочетами дату похорон. На время траура запрещались музыка, танцы, пиры, посещение увеселительных заведений. Даже в быту следовало избегать ярких цветов, громких разговоров, смеха.

Когда толпа начала расходиться, Шэнь Панжунь поискал глазами Линьсинь. Он хотел сказать ей что-то, но не знал, что именно. Может быть, извинение, может быть, просьбу о прощении.

Но Сун Линьсинь уже ускользнула, оставив его наедине с непрощёнными ошибками и новыми, запутанными чувствами.

Ли Лунчжэнь вместе с младшим братом императора Ли Гуаном отошёл, поклонившись гробу, одним из последних. Долг требовал визита к императрице с соболезнованиями, также необходимо было поговорить об охране похоронной процессии и утешить императора.

Наконец, через несколько часов, Ли освободился. Он намеревался вернуться на службу и, с опаской глядя на сгущавшиеся тучи, приказал ехать в судебный магистрат. Ему повезло добраться до дождя, у дверей к нему присоединились Лю Бинь и Ци Цзинь Юэ.

— Правду ли говорят, господин Ли, что на отпевании принца, где запрещены грим и украшения, всплыла вся правда? — с любопытством поинтересовался Лю Бинь.

— Какая ещё правда? — искренне изумился Ли Лунчжэнь.

— Я же говорил тебе, Бинь: стоя в рядах людей первого ранга, можно многое не заметить у себя за спиной, — хмыкнул Ци и растолковал. — Говорят, что, увидев принцессу без прикрас, многие испугались. Кое-кто чуть в штаны не наделал, а кое-кто чуть в обморок не упал…

— Кто это наговорил вам такой вздор?

— Кто? Все — охранники, фрейлины и даже министры! — отмахнулся Ци. — Некоторые из придворных дам были просто обескуражены. Они ожидали увидеть ту, чье лицо будет ликом небесной девы, а увидели… стенку. И это, признаться, произвело эффект вспышки молнии в тёмной ночи.

— При чём тут внешность? — с досадой бросил Ли Лунчжэнь.

Он недовольно хмыкнул. Все больше тайн императорского двора вылезало наружу. Он прекрасно знал, что дочь императора привлекательной никогда не была, но женские ухищрения делали ее воплощением идеала красоты. Маскарад придумала мать принцессы, благородная супруга Вэй. Ее искусство грима, тщательно подобранных одежд было столь совершенно, что даже опытные евнухи, служившие во дворце не один десяток лет, не замечали истины. И только близкие, в числе которых был и Ли Лунчжэнь, знали, что лоб принцессы чудовищно низок, глаза сильно косят и одна нога на пару веней длиннее другой.

Но как быстро, однако, распространяются дурные сплетни! И кто разнёс, интересно? И эти двое сукиных детей, гляди, как спелись! Зовут друг друга по именам и дворцовые сплетни обсуждают, и это вместо того, чтобы делом заниматься! Бесит всё это!

— Вы хорошо себя чувствуете, господин Ли? — вежливо осведомился Лю Бинь, заметив, что начальник вспотел и тяжело дышит.

Глава судебного ведомства чувствовал себя плохо: виски сжимало, клонило в сон, он чуть не задохнулся от душных ароматов зала, от ненавистного запаха пачулей и сандала, да и услышанные новости шокировали. Кроме того, на грозу Ли всегда чувствовал головокружение, но он предпочёл не заострять на этом внимание. Но Лю Бинь уже помчался за чаем для начальника.

— Ты вернул всё по описи в дом Чжао? — ЛИ Лунчжэнь повернулся к Ци.

Ци Цзинь Юэ кивнул.

— Ещё вчера вечером мы с Бинем всё отнесли, и я успел поговорить с Чжао Юйнин и Чжао Лимяо.

— О тайнике в доме? Думаешь, они знают, где он?

— Тайник? — спросил Ци так, словно не понимал, о чём речь. — Про тайник они знают, конечно. А то, что мне пришлось оценивать, подлинно в доме для отвода глаз валялось, чтобы Цзэшинь не воровал на пьянки да девок. Но странно… — Лицо Золотой Луны помрачнело.

— Что странно-то? — не понял Ли Лунчжэнь. На его взгляд, кроме деяний чертового Лиса, всё было понятно и логично.

Ци Цзинь Юэ снова неторопливо растолковал.

— Странно, что они живы. В доме Вэня было казнено сорок восемь человек, даже парализованную тётку выволокли и зарубили. Лис безжалостен к врагам, не оставляя никого в живых. Так почему он не убил дочерей Чжао?

Тут Лю Бинь принёс чайник, вопрос завис в воздухе, и вместе с ним на юге обрисовалась белая молния, рассекшая небо. Тяжелые, цвета воронова крыла тучи давно наползали с юга, воздух стал густым и влажным. Первые раскаты грома прокатились по кровлям. Внезапно с оглушительным треском небеса разверзлись. Ливень обрушился на город, застучал по широким крышам павильонов, по глади дворцовых прудов, где карпы, потревоженные шумом, метались в мутной воде.

Молнии огненными клинками разрезали тьму, на мгновение освещая монументальные фигуры стражей у ворот и причудливые корни старых сосен, склонившихся под напором ветра. Во дворах вода собиралась в стремительные ручьи, унося с собой опавшие лепестки цветов и мелкие листья. Ветер вырывал крепления с траурных белых знамён, болтая их во все стороны.

— Ну, ты накаркал, чэнъюй[1]…— проскрипел Ли Лунчжэнь, хмыкнув на Ци.

— Что? — не понял тот.

— Не видишь, что ли? Молния ударила в дом Чжао! Там горит!

Ци резко обернулся к окну. Дом Чжао был в соседнем квартале: его крыша резко возвышалась над стоящими рядом домами. Из верхних этажей дома Чжао уже вырвались языки пламени. Они жадно облизывали стены, и всё строение охватило бурное зарево. От него небо над городом окрасилось в зловещие багровые тона, а тени домов удлинились и исказились.

Ли Лунчжэнь почувствовал, как холодный пот выступил на его лбу. Дом Чжао превратился в погребальный костер. Пламя подбрасывало в воздух языки жара, словно насмехаясь над тщетностью человеческих судеб. Багровые всполохи плясали на небе, пламя пожирало шелка и парчу, каллиграфию и фарфор, превращая в пепел вековую историю семьи. Резные балки стонали под натиском огня, и ароматы, некогда наполнявшие дом благовониями, сменились запахом гари и смерти.

— О, Небо! Бежим туда, — вскочил Ли, торопливо допил чай, и тут заметил, что Лю Биня в зале магистрата уже нет, а Ци торопливо пристегивает к поясу ножны с мечом и движется к дверям.

Ли Лунчжэнь бросился следом. Прибыв на место, они увидели, что от некогда величественного дома Чжао остались только обгоревшие остовы стен, огромные обгоревшие ящики, дымящиеся угли и жалкие клочки золы. Дым едкой пеленой застилал всё вокруг. Ли, задыхаясь, пытался разглядеть хоть что-то сквозь завесу пламени и дыма.

Обгоревшие ящики оказались гробами, в которых покоились до похорон Чжао Вэйчан, его сын и племянник.

В стене Ли Лунчжэнь заметил стрелу. Ее древко было обуглено, а наконечник, обмотанный остатками пакли, ещё хранил следы огня. Это было несомненное доказательство поджога, но кто мог сотворить такое злодеяние?

Среди груды тлеющих поленьев, упавших сверху, они обнаружили обугленные тела. Две женские фигуры лежали неподвижно. Пепелище скрывало свою тайну, но не могло утаить подлинную природу трагедии. Лю Бинь, присев на корточки, внимательно осматривал тела, пытаясь уловить намек на истину. Запах гари смешивался с тяжелым духом смерти. При ближайшем рассмотрении стало ясно: это были сестры Чжао — Юйнин и Лимяо. Их лица были искажены ужасом, а полосы на шеях говорили о другой, куда более страшной причине смерти. Они не задохнулись в дыму, их задушили.

Ци, откашлявшись, хрипло проговорил.

— Я был неправ. Лис не только безжалостен, он ещё и последователен. Дома Чжао больше нет.

— А Ян и Мао остались с носом, — с нескрываемым злорадством в голосе констатировал Лю Бинь.

— Кстати, — поинтересовался Ци Цзинь Юэ, — господин Ли, а что полагается чиновникам судебного ведомства, нашедшим клад и передавшим его в казну?

Ли пожал плечами и, разглядывая трупы слуг и перечитывая их, бездумно пояснил, что чиновник судебного ведомства не занимается поиском сокровищ, а осуществляет правосудие и контролирует соблюдение законов.

Тут он опомнился.

— Какой ещё клад? Ты что, знаешь, где деньги Чжао?

— Знать, разумеется, не знаю, а предположить могу.

Ли хмыкнул, не скрывая досады. Вот же торгаш!

— Ну и чего ты хочешь?

— Продвижение на один ранг для нас с Лю Бинем.

Глава судебного ведомства заметил, что Лю Бинь окинул Ци Цзинь Юэ взглядом, исполненным преданности и восторга. Даже на него он так никогда не смотрел.

— Бесстыдник! Да ты и месяца ещё не служишь! — оторопел Ли Лунчжэнь от такой неслыханной наглости. Но тут же махнул рукой. — Ладно, смотря что найдете. Если подлинно золото, напишу рапорт.

Цинь Цзин Юэ поднялся, поманил за собой Лю Биня, и оба, подхватив лопаты, направились к южной стене сгоревшего дома Чжао. Земля здесь была слежавшейся, словно кто-то пытался её утрамбовать как можно плотнее. Они начали копать, и вскоре лопата Цинь Цзин Юэ ударилась обо что-то твёрдое. Это был не камень, а плотный деревянный ящик, от времени наполовину сгнивший, но всё ещё крепкий. Осторожно, чтобы не повредить содержимое, они начали его раскапывать. Когда ящик показался целиком, они с трудом подняли его из земли. Сбили замок, крышка поддалась с характерным скрипом, и перед ними предстало зрелище, от которого перехватило дыхание даже у Ли Лунчжэня.

Тысяча тускло мерцающих золотых лянов лежали плотными слитками, уложенные аккуратными рядами.

Ли Лунчжэнь оторопел. Он не воспринимал всерьёз слова Ци, но теперь понял, что тот вовсе не шутил.

— Откуда ты узнал, что золото здесь? Вы же весь дом обыскали!

Ци охотно пояснил.

— Несчастная госпожа Чжао Юйнин, когда вчера про тайник говорила, глаза в сторону юга скосила, аккурат сюда, где в погребе папаша деньги хранил.

_________________________________

[1]чэнъюй 乌鸦嘴 дословно переводится как «клюв вороны», человек, приносящий плохие новости, а в переносном смысле — накаркать, напророчить, вызвать беду своим предсказанием.