Слова Сун Линьсинь достигли сознания Цао Цзюньмина и даже вполне убедили его. Да, оставаться рядом с Шэнем Панжунем просто опасно. Если ему надо убить Ханя — пусть делает, что хочет, а на него не рассчитывает. Но Сяо… мерзавец Сяо Сюэцзюань… Нет, он, Цао, выберет собственный путь. И первое, что ему надо сделать: серьёзно поговорить с отцом.

Цао влетел в шатер отца, где слуги уже сложили вещи для отъезда, застал его одного и тут же выпалил:

— Дурные новости, отец.

Цао Чилинь, сидевший с каким-то свитком в руках, поднял тяжёлые глаза на сына. Длинное лицо с тонкими чертами и острым носом, делало его похожим на статую аскета-подвижника. Он был мрачен. События последних двух дней подтвердили, что гадание императора подлинно сулит им одни беды. Уверявшего их в обратном Чжао Вэйчана уже нет. Нет и рода Чжао. Погиб наследный принц Мин, и это не несчастный случай на охоте, а самое обыкновенное убийство. Это начало конца. И если убийце принца хватило двух дней, чтобы уничтожить шестерых человек, и покончить с одним из старейших родов империи, относиться к нему легкомысленно было бы непростительно. Убийца опасен и безжалостен. И удачлив к тому же.

Цао Чилинь был не одинок в своей тревоге. Другие старые семьи империи, наблюдая за стремительным падением рода Чжао, тоже чувствовали, как холодеет кровь в их жилах. Убийца, чьё имя пока оставалось неизвестным, стал воплощением абсолютного зла, словно пришедшего из глубин тьмы.

Но нельзя ждать, пока убийца, играя жизнью императорской семьи, сотрёт с лица земли и остальные знатные роды. Необходимо найти этот неуловимый клинок, наносивший удары из тени. Однако, как найти того, кто неуязвим, непредсказуем и смертоносен? Впервые за долгие годы Цао Чилинь почувствовал себя беспомощным. Вся его власть, весь опыт, вся хитрость — казались ничтожным перед лицом этой неведомой угрозы.

— Что ещё случилось? — мрачно спросил он Цзюньмина.

— Всё дурно, отец. Эта девица из дома Шэнь не сводит глаз с Ханя Чжэньшаня. Как и принцесса Ицзюнь. Это взбесило Шэня Панжуня, который теперь спит и видит убить Ханя. Сейчас Хань уехал с императрицей и Сяо Сюэцзюанем, а перед этим, я слышал сам, этот хитрый мерзавец Сяо заручился согласием императрицы: он не будет требовать Ханя обратно в монастырь и предоставит его в полное распоряжение её величества, а за это получит императорский рескрипт на слияние монастыря Туманной пагоды и школу Чистой росы под владычеством самого Сяо!

Цао Чилинь плотно сжал губы так, что они просто пропали с лица и побледнел, но не стал ничего уточнять и переспрашивать, уверенный, что на сведения сына можно полагаться.

Цао Чилинь знал, что Шэнь Панжунь — человек, умеющий добиваться своего любыми путями. Если он задумал убить Ханя Чжэньшаня — флаг ему в руки, но сможет ли он сделать это так, чтобы самому не испачкаться и не замарать всех вокруг? Но его ставка понятна: принцесса Ицзюнь и вхождение в императорскую семью стоят риска.

Однако, и тут сынок абсолютно прав, их ставка не шла ни в какое сравнение со ставкой Панжуня. Шэнь Гоцинь была нужна им для укрепления связей двух родов, но подлинную пользу брак принесет только в том случае, если Шэнь сумеет жениться на принцессе. Разрыв с семьей Шэнь, притом, что Ван и Сун объединялись, делал их уязвимее. Однако если Панжунь рискнет совершить покушение и провалится — любая близость с семьей Шэнь станет смертельно опасной связью, которую нужно разорвать как можно скорее. Хватит ли у Панжуня ума нанять нужного человека? С одной стороны — это опасно: после на всю жизнь можно стать объектом шантажа и дойной коровой. Но рисковать своей головой ещё опаснее.

Обещание императрицы позволить слияние двух влиятельных монастырей, несомненно, было сильным ударом, но ударом ожидаемым: монастырь хирел, и Цао понимал, что невероятно усилившийся в последние полгода Сяо Сюэцзюань непременно захочет этот жирный кусок. Сейчас он просто продал Ханя, который и так уже принадлежал императрице, за хороший куш. Сяо не дурак.

Цао Чилинь поднялся. Его разум лихорадочно работал, пытаясь найти выход из безвыходной, казалось бы, ситуации.

— Разрыв твоей помолвки с Шэнь Гоцинь вызовет скандал и восстановит против нас весь род Шэнь.

— Значит, мы ничего не можем сделать? — с горечью произнес Цзюньмин. Он смотрел на отца, ожидая хоть какого-то проблеска надежды, хоть намёка на план действий.

— Было бы гораздо лучше, если желание разорвать помолвку высказала бы… она. Тогда оскорбленной стороной выступили бы мы, понимаешь?

Цао Цзюньмин задумался, а Цао продолжал.

— Пойми, сынок, мы сейчас зависим от обстоятельств. Если Панжунь преуспеет в своих замыслах — будет весьма резонно с ними породниться.

— Но если он провалится, а я гласно помолвлен с его сестрой…

— Помолвлен — не значит женат.

— Но… — Цзюньмин не хотел упоминать Сун Линьсинь, — принцесса Ицзюнь и Шэнь Гоцинь влюблены в Ханя. И я уверен, убей Панжунь Ханя — принцесса всё равно за него не выйдет, тем более — предстоит годовой траур по принцу Мину.

— Да, всё очень непросто, сынок. Я не могу встретиться с главой рода Шэнь Чэнцзяном и предостеречь его от глупостей сына. Это будет означать, что я сую нос не в свои дела. При этом Хань и Сяо действительно начинают мешать, однако избавляться от них сейчас, когда один ни на шаг не отходит от императрицы, а другой читает поминальные службы по принцу — неразумно. Не говоря уже о том, что судейские повсюду ищут убийцу принца Ли Мина, и охрана везде будет усилена втрое, если не впятеро. До них просто не добраться.

— Понимаю. Но я в курсе планов Панжуня. Я боюсь, если он всё же попытается напасть на Ханя и попадётся — сделает меня соучастником. Для меня сейчас Панжунь опасней Ханя и умнее всего донести на него.

Старик Цао покачал головой.

— Если род Шэнь погибнет, мы тоже долго не протянем.

— А если попробовать… Шэнь Гоцинь увлечена Ханем, пусть её. Но я бы мог попробовать прельстить, скажем, Ван Мэй, подругу сестры Линьсинь…. Разве это не связь с домом Ван?

— Попробуй, если прельстишь, это решит многие проблемы. В любом случае ты можешь твердо сказать Шэню Панжуню, что намерен разорвать помолвку с Гоцинь… после траура. Желательно, чтобы у этого разговора были надежные свидетели. Это даст тебе время на ухаживания за девицей Ван. Аппетиты у этой семейки немалые, я выделю деньги на подарки и прочие женские безделушки. Но вначале, чтобы зря не тратиться, поговори с сестрицей Линьсинь.

Цзюньмин вздрогнул.

— С Линьсинь?

После всего случившегося ему чертовски не хотелось встречаться с сестрой.

— Разумеется. Она дружна с этой Ван Мэй, и если окажется, что та тоже влюблена в какого-нибудь Ханя, к чему тогда тратиться?

— А что с монастырём?

Цао покачал головой.

— Это надо решать с императрицей…

Шэнь Панжунь остановился у небольшого пруда, зеркальная гладь которого отражала его искаженное лицо. Он размышлял об убийстве ненавистного Ханя Чжэньшаня. Шэнь помнил совет Цао: избавиться от Ханя в монастыре Лунного света, да не выходило. Как выяснилось, в монастыре поминальные службы будет проводить сам настоятель Сяо, а Хань все время траура будет служить поминальные во дворце, а остальное время — утешать вдовствующую императрицу. Хань, словно призрак, неотступно следовал за императрицей, его присутствие во дворце было постоянным, а визиты к вдовствующей императрице — нежданными.

Церемония прощания была назначена через три дня, и Шэнь пока бесцельно бродил по дворцу, прикидывая возможность нападения на фаворита императрицы. Каждый день казался вечностью, наполненной безнадежностью.

Нервы были на пределе: накануне Цао Цзюньмин гласно заявил, что после траура его помолвка с Шэнь Гоцинь будет расторгнута. Это слышали люди рода Ван и Сун. И всё из-за мерзкого красавца Ханя Чжэньшаня!

Он не должен жить. Шэнь сжал кулаки, чувствуя, как по венам разливается жгучая ненависть. Он должен был действовать, и действовать решительно. Прогулка по дворцу теперь обрела новый смысл — поиск уязвимого места в системе безопасности, лазейки, через которую можно было бы пробраться к цели.

Хань Чжэньшань не был неуязвим. Его дни, проведенные в утешении вдовствующей императрицы, или его участие в погребальных службах, могли стать дверью для мести. Шэнь не мог позволить себе промедлить, но понимал, что прямое столкновение с Ханем Чжэньшанем, учитывая его положение при дворе, было бы самоубийством. Более того, месть, совершенная на скорую руку, могла лишь принести новые беды, бросив тень на его род, обрекая на вечное отчаяние. Нужен был план, тонкий, как лезвие кинжала, и точный, как стрела лучника.

Жажда мести придавала Шэню решимости, которую не могли поколебать никакие преграды. Он не мог допустить, чтобы Хань Чжэньшань продолжал наслаждаться своей жизнью, пока его собственная рушилась.

Этот ненавистный человек должен был умереть!

Шэнь старался как можно больше узнать о привычках и передвижениях Ханя. Где он проводит время, когда он один, какие у него есть слабости, уязвимые места. Следующие два дня Шэнь Панжунь провел в напряженном наблюдении, погруженный в дела, которые, казалось, были лишь ширмой для его истинных намерений. Он старался держаться в тени, наблюдая за Ханем издалека, отмечая каждый его жест, каждое слово.

Он не просто наблюдал — он изучал, выискивая возможность, которая была бы безошибочной. План созревал медленно, питаемый ревнивой обидой и жаждой возмездия. Всё должно быть тщательно продумано, чтобы этот ненавистный человек, наконец, был устранен.

За день до похорон в глазах Шэня вспыхнула искра надежды. Хань Чжэньшань имел привычку посещать уединенный павильон у озера в ранние утренние часы, чтобы медитировать. Это было его тайное убежище, где он оставался один, без охраны и свидетелей. Лазейка была найдена.

Наступил рассвет. Туман, плотный и непроглядный, окутывал озеро, превращая знакомый пейзаж в призрачный мир. Шэнь пробирался сквозь влажную траву, ориентируясь по едва различимым очертаниям деревьев. Павильон, тёмный силуэт на фоне серого неба, маячил впереди, словно последнее пристанище обреченного. Он остановился возле старой ивы, наблюдая за входом в павильон. Звук шагов, тихий и размеренный, нарушил утреннюю тишину. Хань Чжэньшань вошел, его фигура казалась умиротворенной даже в этой зловещей предрассветной мгле. Он сел на циновку, сложил руки и закрыл глаза, погружаясь в медитацию.

Шэнь сделал глубокий, дрожащий вдох. Руки его сжимали кинжал, завернутый в темную ткань. Момент настал. Не было пути назад. Только вперед, к той цели, которая была так важна для его искалеченной души. Шэнь сделал шаг из тени. Утренний воздух, казалось, застыл, готовясь стать свидетелем неизбежного.

— Панжунь! В чём дело? — сзади раздался сзади голос отца, одного из распорядителей похорон.

Шэнь резко обернулся. Рядом с Шэнем Чэнцзяном, облаченным в серо-белое грубое рубище, стоял глава судебного ведомства Ли Лунчжэнь, тоже в траурных одеждах и с пеньковой веревкой, обмотанной поверх головного убора: знак родственных отношений с умершим. Проницательные глаза главы судебного ведомства, казалось, видели насквозь, и Шэнь почувствовал, как внутренности сжались от страха. Ли Лунчжэнь, с его репутацией неумолимого блюстителя закона, был непреодолимой преградой его планам.

— Почему ты ещё не готов? Почему не в трауре? — голос отца дрожал от негодования. — Через четверть часа начнется поминальная служба по принцу!

Шэнь Чэнцзян гневался недаром. Похороны наследного принца были строго регламентированы — весь церемониал подчеркивал высочайший статус усопшего. Специально назначенные чиновники читали священные тексты. Ошибки в произношении или порядке слов считались дурным предзнаменованием, а уж явиться на прощание в светском облачении — это и вовсе было грубейшим вызовом приличиям. Такого никому не прощали, и хотя Ли Мин не был провозглашен наследным принцем, его статус был очень высок. Все участники церемонии — от императора и высших сановников родов Ван, Сун, Шэнь и Цао до придворных и чиновников рангом ниже облачились в мешковатые траурные одежды серовато‑белой грубой ткани с необработанными краями.

Шэнь побледнел. Вот же досада! Неужели Ли заметил оружие? — мелькнула мысль, и Шэнь инстинктивно прижал руку к кинжалу. Но отец, не замечая напряжения сына, продолжал:

— Не мешкай! Твои действия должны быть безупречны.

— Да, я сейчас, отец, сейчас… — заторопился Шэнь, проклиная про себя эту встречу, испортившую покушение.

Из дверей павильона появился Хань Чжэньшань. Шэню показалось, что он бросил взгляд на его рукав, и легкая усмешка тронула его губы. Шэнь почувствовал, как холодный пот стекает по вискам. Его план провалился. Невозможно совершить убийство под таким пристальным взглядом влиятельных людей.

— Приношу свои извинения, отец, — пробормотал Шэнь, стараясь придать голосу должное почтение. — Я был… взволнован… вспоминал принца…

Все направились к павильону Утренней Росы, где должна была пройти поминальная церемония. Шэнь, следуя за Ханем, своим отцом и Ли Лунчжэнем, чувствовал, как тяжесть его провалившейся затеи сменяется новой скорбью. Отец бросал на него осуждающие взгляды, а Ли Лунчжэнь лишь покачал головой, словно оценивая незрелость юноши. «А Ци-то был прав…» — подумал он.

Немного успокоившись, Шэнь подумал, что ещё ничего не потеряно. Ему помешали, но его замысел не раскрыт. Он действительно выбрал не лучшее время для мести: дворец нашпигован охраной и высшими сановниками. Но это не значит, что от Ханя нельзя избавиться позже. На этот раз просто не повезло. Но его цель: красавица-принцесса и вхождение в императорскую семью — всё равно будут достигнуты. Он представлял себя зятем императора, человеком, чья мудрость и прозорливость высоко ценятся в высших кругах, а рука любимой принцессы стала его законным вознаграждением. Он годы потратил на изучение древних манускриптов, оттачивание боевых искусств, постижение тонкостей придворного этикета. Он не откажется от своей мечты, лишь отложит ее. И эта отсрочка только усилила жажду победы.

…Траурная церемония началась с торжественного шествия. Гроб несли высшие сановники и представители самых высоких ведомств, а само действо проходило в зале Утренней Росы.

Ли Лунчжэнь тоже нёс гроб и почти не смотрел по сторонам, а Шэнь Панжунь, успевший обрядиться в траур, тихо шествовал в толпе «золотой молодёжи» двора: наследников знатных семей, сыновей и дочерей крупных сановников и глав ведомств.

Гроб водрузили на постамент, и зазвучала музыка: нежная, печальная мелодия флейты-сяо. Играл Хань Чжэньшань по просьбе императрицы. Сама она, укутанная в серое рубище, стояла неподвижно, погруженная в свои мысли. Ее глаза, обычно полные царственного величия, затуманила печаль. Мелодия, сотканная из скорби и воспоминаний, плавно разливалась по залу. Как ни странно, Ли Лунчжэнь почувствовал облегчение: обычно мерные звуки буддийских ритуалов усиливали скорбь, но эта мелодия словно развязала в его душе тугой узел невысказанной боли.

Словно эхо далекого прошлого, звуки флейты проникли в самые потаенные уголки души. Ли в потерях всегда сторонился скорбных ритуалов, предпочитая тишину и уединение, которые, как ему казалось, помогали справиться с утратой. Но сегодня, под наплывом мелодии, он ощутил иное. Воспоминания об ушедшем приходили волнами, но теперь они не обжигали, а скорее согревали, словно теплые лучи солнца после долгой зимы.

Императрица тоже чуть порозовела. Ее собственная скорбь, казалось, утихла, уступая место глубокому, но спокойному принятию. Зал, наполненный приглушенным светом и ароматом благовоний, казался отдельным миром, где время остановилось. Ли Лунчжэнь закрыл глаза, позволяя музыке унести его сквозь пространство. Он видел картины прошлого: улыбку новорождённого принца, детский меч, игры принца… Эти образы, прежде казавшиеся невыносимо болезненными, теперь вызывали лишь легкую грусть.

Когда последние звуки флейты-сяо растворились в воздухе, в зале воцарилась тишина, наполненная покоем и умиротворением. Императрица отвернулась от гроба, ее силуэт, окутанный серым, стал более стройным. На ее лице, хоть и омраченном скорбью, появилась тень надежды. Ли Лунчжэнь почувствовал, как узел в его душе окончательно развязался, когда последние звуки растворились в воздухе.

Затем Хань Чжэньшань, облаченный в одеяния даосского служителя, отложив флейту, начал читать слова древних текстов. Он говорил о пути души, о цикле жизни и смерти, о вечном покое, ожидающем того, кто покинул этот мир. Его голос звучал как музыка, способная усмирять боль утраты, и нежность, способная утешать. Женщины, присутствовавшие на поминальной службе, не отводили от него глаз, однако Хань не замечал их внимания, полностью погруженный в ритуал.