Сун Линьсинь проснулась утром очень поздно, заметила на столе завтрак, принесённый Ван Мэй, и торопливо встала. Отвернув полог шатра, заметила солнце, убившее тени вокруг. Время приближалось к полудню. Как ни странно, ей сильно хотелось есть, хоть в последние недели кусок не лез в горло. Мэй принесла угощения, приготовленные для императорской трапезы: жареную курицу из Юньнани, грибы с горы Утай и булочки на пару со слоями крабового мяса.

Как же вкусно! Линьсинь с наслаждением откусила кусочек от курицы, нежной и ароматной, с хрустящей корочкой. Сок, вытекавший из каждого кусочка, казался воплощением самой жизни, столь желанной и долгожданной. Она никогда не ела ничего подобного, и это было далеко за пределами того, что ей доводилось пробовать. Грибы с горы Утай были не менее восхитительны. Их свежий вкус, переплетающийся с тонкими оттенками специй, наполнял ее тело теплом и покоем. С каждым кусочком она чувствовала, как возвращаются силы, как уходит усталость, накопившаяся за долгие недели тревог.

Булочки с крабовым мясом оказались настоящим чудом. Воздушное тесто, тающее во рту, скрывало в себе нежное, сочное мясо краба, приправленное легким соусом. Это было сочетание текстур и вкусов, которое заставляло ее закрывать глаза от удовольствия. Она ела медленно, стараясь растянуть каждое мгновение, каждое ощущение, впитывая в себя эту пищу, как губка впитывает влагу.

После завтрака она вышла из шатра, оглядевшись вокруг. Роса уже высохла, оставляя лишь блеск на траве. Мир вокруг был тих и спокоен. Линьсинь вдохнула полной грудью свежий осенний воздух.

В это мгновение она ощутила нечто странное. Словно она что-то забыла. Но что? Попытка ухватить ускользающую мысль была подобна попытке поймать тень: чем больше она старалась, тем быстрее та растворялась, оставляя лишь чувство чего-то упущенного.

Девушка остановилась, пытаясь восстановить нить своих размышлений. Солнечный луч, пробившись сквозь кроны старых деревьев, играл на тонких гранях медальона, покоившегося на ее груди. Медальон, подарок матери, всегда успокаивал ее. Было ли это связано с медальоном? Или с тем, что она видела минуту назад, мимолетно бросив взгляд за полог шатра? Предмет, который она искала, цвет, который она хотела вспомнить, имя, которое почти сорвалось с губ, — всё ускользало. Точно небольшая, но важная часть мозаики памяти вдруг оказалась выбита, оставив пустоту, заполненную смятением. «Что же я забыла?» — прошептала она, но эхо собственного голоса лишь усугубило ощущение потерянности.

Потом ей вспомнились события вчерашней ночи: разговор с братом, встреча с Ханем, убийство принца, обвинение в заговоре сына генерала Чжао. Она, не спавшая уже несколько ночей, выслушала эти новости от прибежавшей Ван Мэй как-то тупо, они не дошли до её сознания, потом около часа Крысы, она, едва преклонив голову на подушку, тотчас уснула. Сейчас вчерашний день казался сном.

Неужели принц убит? Или ей это просто приснилось?

Внезапно полог распахнулся, и у входа появилась Ван Мэй, удручённая и раздражённая.

— Ты проснулась? Я не стала утром будить тебя, всё равно из-за гибели принца лагерь оцепили.

Сердце Линьсинь ёкнуло, а затем учащённо забилось. Значит, всё было наяву?! Вчерашние новости, которые она воспринимала с тупой отрешённостью, теперь обрели леденящую реальность. Убийство принца, обвинение сына генерала Чжао Цзэшиня. Как такое могло произойти? Её брат, её семья — как их это коснётся?

Мысли метались в хаосе, пытаясь осмыслить произошедшее.

— Есть ли какие-то подробности? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Ван Мэй, дрожа, покачала головой.

— Ничего толком не известно. Но теперь говорят, что и Чжао Цзэшинь погиб. Стража никуда никого не пускает. Говорят, следствие идёт полным ходом. Утром вызвали Сяо Сюэцзюаня. В его монастыре пройдут поминальные службы. Принца похоронят в императорской усыпальнице. Императрица в час Собаки возвращается в город с телом внука. Принцесса Ицзюнь вся в слезах, Гоцинь рыдает.

Линьсинь удивилась. Можно понять скорбь принцессы, потерявшей брата, хотя между ней и принцем Ли Мином никогда не замечалось особой родственной любви. А чего рыдает Шэнь Гоцинь? Какое ей-то дело до принца Мина?

— Но почему огорчена Гоцинь?

— Ты что, не понимаешь? Вместе с Сяо Сюэцзюанем для организации похорон принца уедет и их дорогой Хань Чжэньшань!

— Хань?

В памяти Линьсинь тут же проступило лицо Ханя под лунными лучами, лицо неземной красоты. Интересно, под лучами солнца его лицо тоже красиво?

Ван Мэй злорадно добавила.

— Уезжает он, говорят, надолго. Хань будет сопровождать Сяо Сюэцзюаня, пока принца не похоронят, и будет участвовать во всех похоронных службах. А ведь принцесса уже мечтала о свадьбе! Теперь ей придется забыть об этом. И Шэнь Гоцинь — тоже.

Линьсинь кивнула. После смерти тело усопшего принца омывали и одевали в специальные ритуальные одежды и в течение нескольких дней и ночей в дворцовом комплексе проводились поминальные ритуалы с участием монахов. Затем тело помещали в специальный павильон, где близкие могли проститься с усопшим. Удачный день погребения мог наступить и через неделю, и месяц, и через полгода.

А вот траур… Сколько он продлится? Чёткого, закреплённого в законах или ритуалах срока траура для принцев-наследников не существовало. Длительность его зависела от воли императора. Отец говорил ей, что при прежнем императоре траур после смерти первого принца длился год. Да, принцессе и Гоцинь придётся ждать долго.

— А когда мы сможем уехать в город?

— Мой отец получил разрешение сопровождать её величество. Твои тоже собираются. Возможно, им позволят сегодня уехать. Я уже велела слугам собираться. — Ван Мэй тяжело вздохнула. — Если объявят годовой траур, мне уже на танцевать на Празднике середины осени.

Подготовка к «Танцу лунной ночи» заняла у Мэй долгие месяцы, каждый шаг, каждый взмах руки были отточены с неимоверным усердием. Она видела себя на сцене, среди мерцающих огней, как лунная фея, пленяющая взгляды зрителей. Но теперь, под тяжестью траура, даже мысль о танце вызывала лишь горькую усмешку.

Линьсинь сочувственно улыбнулась. Ван Мэй танцевала очень грациозно, давно приготовила костюм и собиралась выступить на празднике Чжунцюцзе. Но траур по принцу Ли Мину уничтожал все её надежды. Строгие правила похорон, касающиеся всех членов императорской семьи, включая наследного принца, были незыблемы. Всякое отклонение от установленного ритуала грозило бесчестием. Белые, грубые ткани траурных одежд, скорбные флаги, развевающиеся на ветру, — всё это символизировало отказ от мирских утешений, смирение перед волей Небес и глубокую скорбь по усопшему.

Линьсинь понимала, что для Ван Мэй это означало утрату возможности проявить свой талант. Но что поделать? Конфуцианский идеал сдержанности требовал отказа от всего, что могло бы показаться проявлением легкомыслия. Простота убранств, полное отсутствие украшений, вышивки, дорогих тканей и драгоценностей — это было время тишины и горестных раздумий, а не веселья и танцев.

Однако, что же она всё-таки забыла?

Они с Мэй вышли из шатра на поляну. Всё было оцеплено. Стражники сгрудились возле императорского кортежа, которому предстояло везти в столицу останки наследного принца. Линьсинь остановилась, не в силах оторвать взгляд от скорбной сцены. Императрица отдавала последние распоряжения о пути следования в столицу. Её лицо, обычно сиявшее спокойствием, теперь казалось высеченным из камня, но дрожащие руки и сгорбленная спина выдавали её горе. Её голос звучал глухо. Рядом с ней стоял Хань Чжэньшань, и Линьсинь вынуждена была признать, что при солнечном свете он так же красив, как при лунном. Хань внимательно слушал её величество. Внезапно взгляд его встретился с взглядом Линьсинь. На одно мгновение, показавшееся вечностью, в его глазах промелькнуло что-то иное — живое, тёплое, отчего у Линьсинь перехватило дыхание. Это было больше, чем просто узнавание. Это было… что это было?

Но в тот же миг он отвернулся.

А потом… потом Линьсинь вдруг поняла, что она забыла! Поняла просто потому, что это забытое шло по тропинке у кромки леса вместе с её братцем Цао Цзюньмином! Она забыла Шэня Панжуня. Ещё вчера она ложилась и вставала с мыслью о нём, а сегодня он совершенно выпал из её памяти. Исчез, пропал, сгинул. Она за всё утро ни разу не подумала о нём, просто не вспомнила. Сейчас она смотрела на этого мужчину, словно видела впервые. Он не показался красивым: чуть одутловатое лицо, жестокий прищур глаз, тонковатые губы… Что она могла находить в нём?

В голове у Линьсинь воцарилась пустота, в которой роились обрывки недоумения. Память, словно бумага, с которой стерли нужные иероглифы, оставалась безупречно чистой. Она пыталась нащупать хоть какое-то эхо былого трепета, но вместо этого поймала себя на холодном анализе его фигуры. В этом человеке не было ничего, что могло бы удержать взгляд, кроме разве что небрежной, слегка вульгарной холёности сынка знатной фамилии.

Шэнь Панжунь что-то оживленно говорил Цао Цзюньмину, жестикулируя короткими пальцами с массивным перстнем. Линьсинь почувствовала острую вспышку стыда за ту незнакомку, которой была ещё вчера. Как эта глупышка могла тратить драгоценные мгновения жизни на этого человека?

Неужели она действительно позволяла ему брать себя за руку?

Линьсинь выпрямилась, ощущая странную, пугающую легкость. То, что ещё вчера казалось трагедией, сегодня обернулось лишь досадной ошибкой чувств. Она посмотрела прямо в глаза Панжуня — пустые глаза — и поняла, что ей совершенно нечего ему сказать. Он был скучным, словно выцветшая картина, которая потеряла былую яркость под лучами палящего солнца. Ей захотелось подставить лицо прохладному осеннему ветру и забыть затхлый запах, которым веяло от него.

Она снова перевела взгляд на Ханя. Не его ли красота, мягкость натуры и глубина духа оттенили вчерашней ночью ничтожество Панжуня, приоткрыв перед ней бренность её любовного чувства? Она никогда не сравнивала этих двух мужчин, просто сравнение пришло вдруг само, сразу убив все иллюзии и заблуждения.

Она развернулась к брату и заговорила об отъезде в город.

— Как только позволят, я уеду с Ван Мэй и семейством Ван. Передавай привет тетушке Фэйлян, скажи, что на будущей неделе я непременно навещу её.

Панжунь оторопел. Что с Сун Линьсинь? Цао Цзюньмин тоже заметил в Линьсинь нечто новое потому, что внимательно вглядывался в сестру, пытаясь понять, что она предприняла после разговора с ним. Предупредила ли принцессу о готовящемся покушении на Ханя? Однако Линьсинь явно не собиралась ничем делиться. Она кивнула Мэй, и обе направились к подводе семейства Ван.

— Что это с ней сегодня? — удивился Панжунь, глядя в след девушкам.

— Сестрица на себя не похожа, — кивнул Цао, — я пойду провожу её.

Цао хотел остаться с сестрой наедине, чтобы уточнить, говорила ли она с Ли Ицзюнь. Он поспешно догнал Линьсинь и снова удивился её холодному отрешённому взгляду.

— Ты видела принцессу Ицзюнь? — осторожно спросил он.

— Ицзюнь? — удивилась Линьсинь. — Нет, не видела. Зачем мне видеться с ней?

— Но… — растерялся Цао. Он вспомнил, что и вправду только намекнул сестре о необходимости предупредить принцессу о покушении на Ханя. Жаль, что она не поняла намёка. — Понимаешь, я думал, что Шэнь передумал убивать Ханя, но…

Линьсинь, однако, всё помнила. Она брезгливо отмахнулась.

— Что за нелепость? После похорон принца объявят траур, хорошо если на год, а то и на три. Ни о какой свадьбе Шэня с принцессой теперь и речи не будет. Кто позволит принцессе выйти замуж в год траура по брату? А за год невесть что случиться может.

Цао растерялся. Слова Линьсинь были весьма разумны.

— Что до Шэня, то он просто глупец. Истинная любовь — хрупкий цветок, обломанный и насильно воткнутый в чужую землю, он цвести не будет. Если бы можно было, убив соперника, заставить женщину полюбить себя, всё решалось бы куда проще. Но принцесса уже никогда не полюбит Панжуня, а Шэнь Гоцинь — тебя.

— Но почему? — изумился Цао, до дрожи пораженный жестокими словами сестрицы.

— Из-за Ханя Чжэньшаня. И неважно, жив он или мёртв. И принцессе, и Гоцинь была дана возможность сравнения, а после того, как человек попробовал блюдо с императорского стола, его уже никогда не соблазнит прелая квасная лепешка. Хань уже оставил след в их сердцах, который вам никогда не стереть.

Цао помертвел. Слова сестры были безжалостны, но он умом и сердцем неожиданно понял заключенную в них истину. «След в их сердцах…» — повторил он про себя. Это было самое страшное. Не сила, не власть, а неуловимое обаяние Ханя. Оно проникало в души, вызывая трепет и благоговение, которые ни Шэнь, ни Цао не могли ни купить, ни отнять.

— Значит, всё потеряно? — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к сестре.

Линьсинь лишь молча кивнула, её взгляд оставался таким же холодным и отрешённым.

— Что до убийства Ханя… Помни: Шэнь Панжунь — не тот человек, который тонет один. Он потянет тебя за собой.

Цао вздрогнул, поднял взгляд, надеясь увидеть в глазах Линьсинь хоть каплю сострадания, но её отрешённость была зеркалом его собственной безысходности. «Шэнь потянет тебя за собой…» — звучало как приговор. Цао понял, что Шэнь и вправду не допустит, чтобы он остался в стороне.

Он поспешно отошел от Линьсинь, вернувшись к императорскому шатру и стал свидетелем перепалки императрицы с настоятелем.

— Только поминальные ритуалы, Сяо. Когда тело Ли Мина положат в Лиловом павильоне, Хань должен вернуться, — императрица говорила спокойно, без нажима, но так, словно сообщала о решённом деле.

Сяо Сюэцзюань отвечал мягко, но твёрдо.

— Это невозможно, ваше величество. У меня всего два ученика, но Хао Гуана забрали преподавать в академию Ханлинь, и даже слышать не хотят о его возвращении в монастырь. Да, Хао Гуан, безусловно, выдающийся ум, но даже ему потребовались годы, чтобы достичь того уровня, что так поразил директора академии. И вы тогда поддержали его… — в тоне Сяо проступил явный и довольно ядовитый упрёк. — А потом… потом я потерял последнего ученика. Ханя Чжэньшаня оставили при дворе вы. А с чем остался я? Поминальные службы надо организовать в Лиловом павильоне, в храме и в усыпальнице. Но я же не могу один служить в трёх местах одновременно!

Императрица задумчиво кивнула.

— Возможно, стоит подумать о подготовке новых послушников? Неужто в монастыре больше никого нет? — спросила она, взглянув на Сяо Сюэцзюаня.

Настоятель Сяо тяжело вздохнул.

— Ваше величество, монастырь — место уединения и духовного поиска, а не скопище народа. Хао Гуан и Хань Чжэньшань — мои единственные ученики. Остальные — старики, чьи силы уже на исходе, или юноши, что ещё только постигают Дао. Однако…

— Однако?

— Если бы Вашим императорским рескриптом удалось объединить разрушающийся монастырь Туманной пагоды и школу Чистой росы под патронажем монастыря Лунного света… количество учеников можно было бы увеличить.

Взгляд императрицы скользнул по золотой вышивке на мантии настоятеля, по его спокойному лицу. Объединение двух школ под началом Сяо означало бы получение им полного контроля над их ресурсами, учениками и даже учениями. «Старая хитрая лисица», — усмехнулась императрица, хотя вообще-то она была неправа: Сяо Сюэцзюаню только недавно исполнилось сорок четыре, и он был на двадцать пять лет моложе самой императрицы.

— Ваше величество, речь не обо мне, а об общем благе. Монастырь Туманной пагоды, некогда великий, теперь увядает. Его земли приходят в запустение, ученики разбредаются, а мудрость забывается. Школа Чистой росы тоже не обладает достаточным авторитетом, чтобы самостоятельно противостоять натиску времени и забвения. Монастырь же Лунного света, благодаря вашей заботе, пребывает в расцвете. Объединив силы, мы сможем сохранить древние знания и приумножить духовное богатство империи.

Императрица вновь улыбнулась.

— Использовать мою власть, чтобы укрепить ваш монастырь? — спросила она, глядя прямо в глаза Сяо Сюэцзюаню. — И что я получу взамен? — В ее голосе звучала легкая ирония.

— Я не знаю, как справлюсь, но постараюсь обойтись без Ханя…

«Вот же сукин сын! Торгует учениками…», — усмехнулась императрица. Но кивнула.

Цао Цзюньмин почувствовал, как ногти вонзились в ладони. Что? Императрица согласилась? Монастырь Туманной пагоды их семьи будет передан под управление Сяо Сюэцзюаня? Проклятие! Не затем ли этот старый лис и подсунул императрице своего красавца-ученика, чтобы после выторговать себе такие преференции?

В час Собаки траурный кортеж с телом принца Мина двинулся из лагеря. Гористая местность замедляла спуск подводы, настоятель монастыря Лунного Света Сяо Сюэцзюань и императрица ехали в повозке, на которую кто-то спешно набросил белые полотнища. Императрица, с непроницаемым лицом, сидела рядом, ее пальцы перебирали складки траурного платья, которое слуги успели доставить из Запретного дворца. С ними в свите императрицы ехал и Хань, к досаде Ицзюнь и огорчению Шэнь Гоцинь, даже не простившийся с ними.

Сун Линьсинь со взгорья проводила взглядом удаляющийся кортеж, который медленно растворялся вдали, оставляя лишь аромат дорогих благовоний, смешиваясь с запахом полыни, принесенным ветром с горных склонов…