Свет теперь лился из пасти чудовища, заполняя собой пространство. Свет был плотный, почти как туман, сквозь него сложно было рассмотреть что-либо. Люди, которые оказались поглощены этим светом, не чувствовали тепла, да и цветом он был далёк от света солнечного — он был мертвенно-бледным, бело-серым.

Северину казалось, что свет этот работает по принципу его собственного тёмного искусства, не раз спасавшего ему жизнь. Так же как он, при помощи Нарушителя Цикла, создаёт отсутствие света, так и Бездна создала отсутствие тьмы.

Белая пасть с рваными краями раскрылась над городом, словно приготовившись поглотить его целиком. Проклятый Князь поднял навстречу пасти Нарушитель Цикла. Вопль душ, заключенных в клинке, смешивался с воплями раненых, стенаниями раненных и истерическими криками и хохотом сошедших с ума от увиденного людей. Палачи продолжали рубить заключенных одного за другим, жрецы попадали на колени, рыдая от восторга, а другие прятали лица за ладонями, словно этот детский жест мог спасти их от страшного суда воплотившегося божества.

Варенций до сих пор стоял на балконе собора, держа над головой серебряную чашу.

— Вот Бог! — повторял он раз за разом, — Вот Бог! Вот Бог!

Свет обрушился на погребённого князя Дорна в одно мгновение и в это же краткое мгновение Северину показалось, что он чувствует всю площадь целиком как неотъемлемую часть самого себя. Всё слилось в единое целое — камень под ногами, кровь ритуальных жертв, бьющиеся в унисон сердца, молитвы в распахнутых от ужаса ртах и детские ладони, цепляющиеся за белые одежды монахинь.

А затем всё исчезло. Исчезло даже ощущение тяжести доспеха на теле. Исчезли раны, холодный воздух вокруг и даже голоса Нарушителя. Не было и жажды крови. Вокруг была полная тишина и князю она казалось страшнее любого крика. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, чтобы ощутить или услышать хоть что-то, но ничего не было. Потом он открыл глаза…

…и очутился в Дорнхольде.

Этот Дорнхольд не был обгоревшим и разрушенным, как тот, который он оставил, отправившись в столицу. Перед ним был прежний внутренний двор — чистый, залитый тёплым дневным светом. На стенах висели чёрные знамёна с серебряной волчьей головой, рассечённой тёмно-красной раной. Крыши не были провалены, а камень не почернел от огня. У ворот стояли живые караульные в цветах Дорнов. Северин слышал, как с конюшенного двора доносилось фырканье лошадей. Слуга нёс через галерею корзину яблок, наслаждаясь тем, как смеются заигравшиеся дети неподалёку.

Северин опустил взгляд и обнаружил, что на нём не было полудоспеха. Он был одет в пурпурный княжеский кафтан, который он носил до ареста. На руках не осталось ожогов, горло было целым, а под пальцами на запястье бился пульс. Сердце ударяло в груди спокойно и ровно.

— Долго же ты спал! — раздался голос за его спиной и Северин знал этот голос, но оборачиваться не стал.

Последний раз он слышал его в детстве, когда лежал в лихорадке и не мог понять, почему стены комнаты медленно плывут вокруг кровати. Эта женщина сидела рядом, меняла мокрую ткань у него на лбу и рассказывала легенду о первом волке Дорнов, который не позволил смерти войти в его нору. Мать умерла, когда Северину исполнилось двенадцать. Он помнил её голос хуже, чем лицо, но теперь голос был точным.

— Северин? Северин! А ну-ка, посмотри на меня, — сказала она.

— Нет.

— Почему?.. — взволнованно спросила женщина.

— Потому что тебя здесь нет, — коротко ответил Северин, сжимая скулы и кулаки.

Голос матери стал ближе:

— Разве ты не хотел бы увидеть меня?

— Конечно же я хотел бы…

— Тогда посмотри на меня! — настаивала женщина.

— Даже если я и посмотрю, — тихо ответил Северин, — это не станет правдой. Всё это ложь.

Позади него мягко зашелестела ткань. Северин почувствовал запах трав, которыми мать когда-то пользовалась от головной боли. Даже этот запах был восстановлен правильно.

— Ты называешь ложью свои воспоминания? — спросила она.

— Это не мои воспоминания, поэтому это и ложь.

Дорнхольд замер в одно мгновение. Слуга с яблоками застыл посреди шага, лошадь у конюшни перестала двигать головой. Знамёна больше не колыхались, а солнечный свет, хоть и остался на камнях, но в нём исчезло тепло.

Северин обернулся — женщина стояла у колодца и у неё было лицо его матери. Тёмные волосы, мягкие черты, тонкий шрам у правой брови, который она получила ещё девушкой, упав с лошади. На ней было серое платье с серебряной застёжкой Дорнов. Она смотрела на Северина с той же самой спокойной печалью, которую он запомнил, когда стоял у её смертного одра. Однако, смотрела она не на Северина, а сквозь него. Глаза ее были пусты.

— Ты неплохо сыграл её, — сказал Северин.

Женщина улыбнулась:

— Я помню каждого, — ответила она низким, утробным басом, отдающим клокочащим рычанием Бездны.

Дорнхольд растворился. Камни, башни и знамёна не рассыпались, но побледнели, словно рисунок акварелью, который смывали водой. За ними открылось бесконечное белое пространство. Северин стоял без опоры, хотя и не падал. Женщина оставалась перед ним, но её платье уже не двигалось, а волосы не покачивались на ветру.

— Белая Бездна, — произнёс Северин.

— Так меня называют люди.

— У тебя есть другое имя?

— Имена носят только люди, проклятый князь.

— Значит, у тебя нет имени, — подытожил Северин.

— Мне оно ни к чему.

Голос матери изменился и теперь с Северином говорил старик, а ещё через пару слов ребёнок. Потом мужчина, которого Северин никогда не встречал. Затем несколько женщин одновременно. Голоса сменяли друг друга без пауз, но смысл оставался единым. Северину сперва показалось, что божество демонстрирует свои способности, но потом понял, что демонстрацией был Дорнхольд, а это — естественное его состояние.

— Что тебе нужно от меня, жадная тварь? — крикнул Северин.

— Я — то, что прекращает боль и страдания. Я дарю им покой и …безопасность. Растворяясь во мне, они обретают вечное счастье, невообразимое блаженство.

Белое пространство дрогнуло и вокруг Северина появились люди. Их было так много, что Северин не знал, сколько именно. Они стояли бесконечными рядами, уходившими в белизну. Старики, дети, солдаты, короли, нищие, жрецы, женщины с младенцами, палачи, рабы, врачи, убийцы. Люди всех времён, которые только могла помнить земля Эрелона.

Ни у одного из них не было лица: там, где оно должно было находиться, оставалась гладкая кожа.

— Они больше не боятся. Не страдают. Не теряют любимых.

— Они просто-напросто не помнят их, — ответил Северин.

— Именно…

Ответ прозвучал нежно. Так могла бы говорить мать, успокаивающая ребёнка после кошмара.

— Память — это первая рана человеческого сознания, Северин. Пока существо помнит, оно сравнивает настоящее с утраченным. Пока оно носит имя, оно отделяет себя от мира и боится собственного исчезновения. Пока любит, в душе готовится к будущей боли. Пока надеется, создаёт в воображении возможность разочарования. Вы называете это жизнью, потому что не знаете другого состояния.

— А ты?

— Я и есть другое состояние.

— Ты не лечишь их раны, помойный опарыш, ты просто стираешь их вместе с ними.

— Если раненый и рана неразделимы, разницы нет, разве ты не согласен?

Северин посмотрел на безликие фигуры. Одна из них была ниже остальных, это был ребёнок. Он держал за руку женщину, но пальцы их не сжимались. Они лишь соприкасались.

— То, что люди называют милостью Бездны — это конец всякой необходимости просить об этой милости.

— Покой, который невозможно отвергнуть, — на выдохе сказал Северин, блуждая меж безликих, — это называется властью.

— Власть существует лишь в мире тех, кто обладает индивидуальностью, в мире тех, кто устремляется от Единого, а не стремится вернуться к нему.

— Эти души лишены всякой возможности возразить тебе, белый бог. Если бы ты дал им возможность говорить, они бы сразу сказали тебе, что думают обо всём этом, — он окинул рукой пространство, окружающее его.

— Им это не нужно.

Северин усмехнулся.

— Какой удобный порядок!.. Все, кто мог бы обвинить тебя, лишены такой возможности.

— Ты думаешь, будто возможность обвинять обладает ценностью само по себе?

— Оно хотя бы доказывает, что обвинитель ещё существует и у него есть собственные устремления.

— Существование само по себе? Оно не является добродетелью, — возразило божество.

— Отсутствие существования тоже.

Безликие люди повернули головы к Северину — тысячи одинаково гладких лиц уставились на него и заговорили все разом, не взирая на то, что рты на их лицах отсутствовали. Хор голосов был оглушительно громким.

— Ты защищаешь индивидуальность, но твоя собственная наполнена болью, — сказали они, — ты даже называешь боль своим собственным именем и боишься, что без неё перестанешь быть собой. Боишься, что перестанешь существовать, ведь ты однажды уже проходил через это.

— Всё верно! — зарычал Северин, скалясь на людей, — Но я боюсь лишь конца, за которым будете вы!..

Белое пространство снова изменилось. Северин увидел площадь и день собственной казни. Она была пуста, если не считать двух фигур: один человек стоял на коленях перед серебряной чашей, молодой, с руками, связанными за спиной. На нём была разорванная княжеская одежда. Кровь стекала с рассечённого горла. Другой стоял рядом в белых одеждах. Это был Варенций. Северин наблюдал собственную смерть со стороны.

— Ты помнишь каждое мгновение этого дня, — сказала Бездна, — Холодный металл у шеи, слёзы Альрика, голос и лицо Варенция. Ты несёшь эти скорбные мгновения внутри себя и называешь их памятью, словно сохранение и культивация боли внутри тебя возвышает ее как нечто сакральное.

Палач приставил клинок к горлу живого Северина.

— Если я заберу их, эти воспоминания, что останется? — спросила Бездна.

Северин увидел, как кровь наполнила серебряную чашу. Колени умирающегося Северина ударились о камень. Лёгкие попытались втянуть воздух через разрезанное горло, мир сузился до красного пятна на белой ткани. Затем тело упало и почти сразу из него поднялась душа. Не белая нить, какой Северин видел души позднее, после возрождения в качестве вампира, а тёмная, с сохранённым лицом, яростью и страхом. Под площадью открылась Белая Бездна. Северин увидел её так, будто смотрел изнутри собственной души после смерти.

Душу потянуло туда, где не существовало ни расстояния, ни времени, ни возможности повернуть назад. Вокруг неё начали исчезать воспоминания. Сначала самые слабые: вкус вина на зимнем пиру, имя старой служанки, цвет неба над Серым рубежом. Потом более глубокие: лицо матери, голос отца… Но Бездна не взяла душу.

По ней прошла тёмно-красная трещина, похожая на рану, рассекающую серебряного волка Дорнов. Кровь, оставшаяся в мёртвом теле, отозвалась на иной зов и древняя связь струной натянулась между плотью и душой. Его собственная кровь удержала его от исчезновения и душу выбросило обратно. Северин увидел, как она упала в мёртвое тело и как открылись его теперь уже кроваво-красные глаза.

Видение закончилось.

— Ошибка Варенция заключалась в том, — сказала Бездна, — что он не знал истинной природы крови Дорнов, воспринимая миф о вашем прошлом слишком буквально.

Северин посмотрел на собственные ладони. Кожа снова стала бледной, пульс исчез.

— Моя кровь… — задумчиво бормотал вампир.

— Я и род Дорнов связаны теснее, чем ты можешь себе представить, ведь даже сами Дорны не подозревали, что именно они делают, принося собственную кровь в жертву.

Белизна потемнела по краям, а безликие души исчезли. Вместо них возникли двери — сотни дверей стояли прямо посреди пустоты. Каменные, деревянные, железные, костяные и двери из таких материалов, которые Северин просто не мог определить. Одни были отмечены родовыми знаками, другие — словами забытых языков. Некоторые из них обвивали корни. За иными просачивался красный, пугающий свет. Несколько дверей были разбиты, но большинство дверей были закрыты белыми печатями Бездны. Северин подошёл к ближайшей — на ней был вырезан волк Дорнов, но изображён он был иначе. Вместо рассечённой головы, которая стала гербом позднее, на ней был изображён целый зверь, идущий по кругу из тёмных звёзд.

— Что это?

— То, что было до меня, — медленно произнесла Бездна.

— Это пути мёртвых, о которых говорила мне старая ведьма из склепа, — понял князь.

— Всего лишь ошибки прежнего мира.

Северин коснулся двери. За ней зашептали голоса, словно бы пленники Нарушителя Цикла, но то были другие голоса. Очень старые.

— Когда-то души после смерти не были обречены на единый исход, они выбирали собственные пути, — сказала Бездна, — Кровь вела к крови. Клятва — к клятве. Умершие короли оставались в своих усыпальницах, наставляя молодых наследников. Воины возвращались на места сражений, не в силах оставить своё ремесло, и восставали из мёртвых, неся хаос и разрушение союзникам и врагам. Матери не покидали детей и преследовали их во снах, сводя с ума. Убитые следовали за убийцами. Каждый мёртвый считал, что он имеет право на продолжение. Это были тёмные времена Эрелона, хоть он тогда ещё и не носил этого имени.

За одной из дверей раздался такой грохот, будто тысячи рук ударили в камень одновременно.

— Живые называли это священным порядком, пока не-мёртвые были немногочисленны, — продолжила Бездна, — Потом умерших стало больше, чем живых. В каждом доме говорили поколения голосов, на каждом поле брани присутствовала воля тех, кто погиб на нём. Короли не могли умереть и продолжали править через наследников. Старые обиды не исчезали, убийства никогда не заканчивалось одним телом — убивали и семьи убитых, чтобы те, вернувшись, не рассказали им, кто совершил злодеяние. Дети рождались, и с памятью и помощью предков сходили с ума прежде, чем учились говорить.

Белая печать на двери Дорнов дрогнула.

— Мир захлёбывался своими мертвецами, не в силах справиться с ужасом, его поглотившим, — закончила Бездна.

— И тогда пришёл ты, — горько подытожил Северин.

— Меня призвали.

— Кто призвал тебя?

Бездна не ответила, но двери начали исчезать одна за другой.

— Те, кто ещё мог говорить от имени живых и от имени здравого рассудка, — уклончиво ответило божество.

— Короли?

— Некоторые из них.

— Но кто был главным вопрошателем? Жрецы?

— Некоторые из них.

— А-а-а, возможно, это были сущности, подобные тебе? — вдруг осенило князя.

Белое пространство стало ярче.

— Это не имеет значения! — загрохотал клокочущий бас.

Северин понял, что он угадал, пусть вопрос и остался открытым.

— Они попросили сохранить всего один путь вместо многих других. Одна тишина, покой милости, вместо бесконечного хора обезумевших мертвецов. Один конец для всех, который нельзя избежать.

— И ты ответил на их мольбы, не так ли? Ты как тиран под маской добродетели, который отказывается от власти, привлекая тем самым сторонников, но когда приходит время, ты показываешь своё истинное лицо. Я вижу твоё истинное лицо, меня ты не сможешь обмануть! — отвечал князь.

— Я прекратила войну мёртвых, дав живым возможность жить в спокойствии. Каждое счастливое детское лицо — не благодаря мне ли оно счастливо?

— А цена — их души, их память!

— Но после смерти. А иначе… дверь откроется снова.

Северин посмотрел на знак Дорнов.

— Наш род охранял одну из этих дверей, не так ли?

— И да, и нет.

— Памятью предков я узнал, что кровь Дорнов запечатывает разлом.

— Так было, до поры, — вновь уклончиво отвечала бездна.

— Но разлом был дорогой — куда? — не успокаивался Северин.

— Дорогой, которая больше не должна была существовать, чтобы человечество смогло продолжить своё собственное существование…

— Почему наш знак на этой двери — волк, идущий по кругу?

— Потому что ваши предки сопровождали души.