— Нет уж, — ответил Князь, — Ты видел всё из окна сторожевой башни. А свысока всегда всё кажется куда чище, чем оно есть на самом деле. Прямо как тогда, когда меня казнили, помнишь?

Он схватил Альрика за ворот и потащил его к выходу. Жрец поднял руку, начиная нараспев произносить слова молитвы. Северин остановился и посмотрел на него снисходительным взглядом.

— Если не закроешь свой рот, я тебе голову отрежу.

— Я тебе не подчиняюсь! — всё же остановившись, произнёс возмущенный жрец.

— В Дорнхольде все подчиняются только мне.

Жрец предпочёл не продолжать спор. Северин вывел Альрика на узкую винтовую лестницу, не заперев за собой дверь. Тот не сопротивлялся ни единым движением, и в этой безропотной покорности крылось нечто по-настоящему оскорбительное. Северин почти желал, чтобы кузен ударил его, закричал во весь голос, ну или хотя бы попытался вырваться и убежать прочь. Но Альрик шёл рядом покорно.

Они спустились на галерею с пустыми обгоревшими рамами.

— Здесь висел портрет моей матери, — заметил Северин без всякого выражения.

Альрик взглянул на обугленную стену.

— Я просил их…

— Как трогательно с твоей стороны. Предал живого человека — но заступился за краску на холсте. Знаешь ли, Альрик, порой у меня возникает ощущение, что все уроки моего отца прошли мимо твоих ушей. Пусть ты и не князь, но ты — Дорн. Что значит это твоё “просил”?! — вспылил Северин, сверкнув глазами, — Ты по праву крови властен требовать! Требовать, Северин! И всякая мразь, возомнившая себя способной навязывать тебе что-либо, должна быть прижата к ногтю как наглая вошь, чтобы с треском лопнуть!

— Северин, я…

— Молчать.

Альрик покорно умолк. Северин широко улыбнулся, кивая ему, как будто доказывая покорностью Альрика его трусость.

— Я не был трусом при жизни, братец, и ты знаешь это. Однако, в посмертии я почти полностью лишился страха, во мне лишь изредка пробуждается инстинкт самосохранения, когда я рискую в бою, но обычный страх — нет… Надеюсь, когда-нибудь я найду способ лишить страха и тебя. Ты умён, и в бесстрашии этот ум станет грозным оружием.

Северин повёл его дальше, в большую залу. Мёртвые слуги уже успели вынести значительную часть обломков, но явные следы недавней резни никуда не исчезли. На камне до сих пор темнела высохшая кровь храмовых стражей. У самого очага лежали жалкие остатки разбитых рам. Писцовый стол оказался перевёрнут. На нём по-прежнему валялись длинные списки имён, по которым обитателей Дорнхольда аккуратно делили на виновных, полезных, пригодных для допроса, пригодных для очищения и подлежащих показательной казни.

Северин поднял один из разбросанных листов.

— Читай вслух, братец.

Альрик взял бумагу дрожащими пальцами.

— Марта, кухарка. Служба старшей линии — двадцать восемь лет беспорочной службы. Вероятность заражения ересью — высокая. Казнить показательно, тело вывесить на стене ворот.

Голос его предательски сорвался на середине фразы.

— Дальше, дальше… — подталкивал Северин.

— Брам, конюший. Казнить. Терен, сын псаря, двенадцать лет…

Альрик замолчал окончательно, не в силах продолжать. Тело его содрогалось от рыданий. Северин смотрел на него не отрываясь.

— Не смотря на всё это, Альрик, ты сохранил родовые земли. Молодец, правда, — он похлопал тяжелой рукой по плечу брата.

— Я не убивал их.

— Но именно ты предоставил им мою крепость, в которой они смогли предстать во всей своей красе, эти кровавые фанатики.

— Я искренне полагал, что они возьмут только виновных.

Северин рассмеялся — коротко, холодно, без малейшего веселья.

— Виновных, значит? Альрик, ты вырос в стенах этого замка. Ты ел хлеб, испечённый руками Марты. Ты своими глазами видел, как старый Брам ночует прямо в конюшне, когда жеребится очередная кобыла, чтобы не дай… — он хотел по привычке сказать “Бездна”, но осёкся, — Ты прекрасно знал Терена. И когда Варенций потряс перед тобой словом “виновен”, ты предпочёл решить, что речь идёт о ком-то другом, а не о них.

Альрик медленно опустил лист бумаги.

— Я был слаб.

— Ты и сейчас слаб.

Они направились к бывшей часовне. Двери стояли распахнутыми настежь. Внутри пахло дымом, старым воском и свежесодранной краской. Белые чаши Бездны давно вынесли во двор и разбили там же вдребезги. На стене, где некогда поверх древнего родового волка храмовники намалевали разомкнутый белый круг, теперь трудились двое юношей, старательно счищая ножами остатки белой краски. Мёртвая Марта неподвижно стояла у самого входа с пустым подносом в руках, будто дожидаясь окончания службы, которой отныне никогда больше не суждено состояться.

Юноши мгновенно замерли, завидев Северина и Альрика. Один из них демонстративно плюнул ему под ноги. Альрик вздрогнул всем телом, но не произнёс ни слова в ответ.

Северин это заметил.

— Они были покорными послушниками Бездны, — сказал он негромко, — Теперь же собственными руками счищают ее знамёна со стен моего родового дома. Ты понимаешь, что оказалось прочнее твоей княжеской власти? Моя сила оказалась прочнее.

— Ты гордишься содеянным?

— Разве нельзя гордиться тем, что освободил кого-то от лжи? Особенно детей. А ведь они могли всю жизнь прожить и умереть, бултыхаясь по самые ноздри в легендах о милости Помойной Белой Ямы.

Альрик перевёл взгляд на юношей.

— Вы можете спокойно уйти отсюда. Я… я немедленно прикажу открыть ворота.

Юноши даже не шелохнулись в ответ. Северин наклонился к самому уху кузена.

— Они сами испросили разрешения остаться. Причём вовсе не у тебя, — а потом вслух, чтобы и дети слышали, — Да и кто послушается твоих приказов?

Альрик закрыл глаза, признавая окончательное поражение.

Северин повёл его дальше, во двор. День под Траурной Завесой оставался серым и безрадостным, однако холмы вдалеке, за лесом, были покрыты золотым солнечным светом. Мёртвые стражи неподвижно стояли у ворот. На виселицах покачивались пустые петли. Альрик остановился как вкопанный. Брам медленно повернул к нему сломанную набок голову.

— Милорд… — прохрипел он через силу.

Альрик перевёл потрясённый взгляд на Северина.

— Они что, разговаривают?

— Кстати, не все. Даже и не знаю, с чем это связано. Возможно, ты разберёшься?

— Это ведь уже не Брам.

— Душу Брама без остатка сожрала твоя драгоценная Белая Бездна, — жёстко произнёс Северин, — Если хочешь пожаловаться на некачественную работу Церкви, на самой вершине башни сидит один из ее виднейших представителей, — ехидно парировал Северин.

Альрик отступил на шаг назад.

— Это настоящая мерзость.

— Отнюдь. Настоящая мерзость — повесить старика, всю жизнь ухаживающего за конями. А вот это, — он указал на Брама, — лишь неизбежное последствие содеянного. Вы, живые, вечно и упорно путаете причину с последствиями.

Они дошли до самых ворот. Ветер лениво шевелил обрывки развешанных петель, в которых болтались ныне не-мёртвые служители Дорнхольда. Несколько табличек юноши из часовни уже успели снять и аккуратно сложить у стены. Рядом лежали уголь и небольшой нож.

Альрик долго смотрел на это зрелище, не в силах отвести взгляда.

— Я полагал, что если соглашусь подписать, Варенций оставит нам хотя бы Крепость.

Северин развернул его лицом к замку.

— Вот она, наша крепость. Ее вернул тебе Варенций?

Он широким жестом указал на дымящиеся башни, на мёртвых стражей у ворот, на коптящую небо Завесу, на выгоревшие окна, на весь двор, где безропотно служили тела, лишённые собственных душ.

— Скажи, Варенций вернул его тебе?! Нет! Его вернул я! И даже если бы я не был проклят, но избежал бы казни, я бы собрал знамёна верных людей и мы растоптали бы Церковь, вернув то, что было нашим по праву!

Альрика прорвало разом, точно плотину:

— А что мне оставалось делать?! — выкрикнул он в исступлении, — Красиво умереть рядом с тобой?! Подставить под удар весь наш род целиком?! Дать им законный повод вырезать всех до последнего человека?! Тебе легко рассуждать о чести — на тебя с самого детства смотрели как на будущего законного князя! Ты даже после смерти стал только сильнее! А я всю свою жизнь оставался лишь трусливым представителем младшей крови, о которой вспоминали только тогда, когда старшая линия внезапно занемогала или отправлялась на войну! Варенций прекрасно это знал. Он явился ко мне вовсе не как к потенциальному предателю. Он явился ко мне как к человеку, который всю свою сознательную жизнь ждал, что его наконец назовут по-настоящему нужным.

Северин молчал, слушая.

Альрик тяжело, прерывисто дышал.

— Да, — произнёс он уже тише, с явным трудом. — Я испугался, признаю это открыто. Да, я хотел выжить любой ценой. Да, когда мне сказали, что я стану новым князем, я… на одно короткое мгновение я и вправду поверил, что это вовсе не кража чужого титула, а честно исполненный долг. Что если я приму на себя эту ношу, то смогу хоть немного смягчить общий приговор. Что сумею сохранить хоть кого-то из своих людей. Что потом, когда всё окончательно утихнет…

— Когда меня без остатка усвоит Бездна, — подсказал Северин.

Альрик поднял на него глаза.

— Да.

Северин подошёл вплотную.

— Вот теперь ты наконец сказал мне правду.

Он крепко взял Альрика за подбородок. Тот попытался было отстраниться, но Северин удержал его без всякого видимого усилия — легко, почти небрежно. В этом простом движении заключалась вся глубинная разница между ними двоими: один по-прежнему жил в привычном мире оправданий и объяснений, другой же давно превратился в силу, которой оправдания ни к чему.

— Не убивай меня, — прошептал Альрик одними губами.

— И снова страх говорит твоим языком. Может, попросишь что-то более интересное?!

Северин склонился и впился зубами в его шею — не глубоко, вовсе не так, как впиваются в добровольную жертву. Альрик вскрикнул от неожиданности, но Северин тут же зажал ему рот свободной ладонью. Кровь потекла тёплая, узнаваемая, родная… С явственным привкусом застарелого страха, старой затаённой зависти и того гнилостного, постыдного облегчения, какое испытывает человек, когда трудное решение вместо него принимает более сильный и решительный негодяй.

Северин выпил совсем немного. Перед ним раскрылись чужие воспоминания. Башня Дорнхольда, три ночи до казни. Альрик стоял перед Варенцием — испуганный и бледный, ещё без титула. Варенций говорил спокойно, почти по-отечески ласково:

— Старшая кровь заражена ересью, известной нам под древним Заветом. Если её вовремя не принести в жертву, разлом неминуемо откроется.

— Северин не изменник.

— Разумеется, не изменник. Именно поэтому обвинение должно выглядеть достаточно убедительным для непосвящённых.

— Я не стану подписывать заведомую ложь, — упирался Альрик.

Варенций едва заметно кивнул человеку за своей спиной. В комнату ввели двоих детей вассалов. Один из них плакал навзрыд. Второй изо всех сил старался не заплакать. Альрик мгновенно узнал обоих — дети из семей, некогда отданных на воспитание в стены Дорнхольда.

— Если ты откажешься подписать, — произнёс Варенций всё так же мягко, — они первыми окажутся в списке на казнь. Следом за этими чудными детьми — все слуги Дорнхольда. Следом — вся младшая ветвь без исключения. И уже потом — деревни и малые поселения, что веками кормили старшую линию хлебом. Белая Бездна воистину милосердна, Альрик Дорн, но порой её милосердие требует полного истребления ереси.

— Вы не посмеете зайти так далеко!.. — с ужасом в голосе отвечал Альрик.

Варенций лишь улыбнулся в ответ.

Затем пришло другое воспоминание, ещё острее прежнего. Альрик совершенно один в пустой комнате: перед ним лежит гусиное перо. Он держит его в руке так долго, что чернила на кончике успевают полностью высохнуть. Он снова обмакивает перо в чернильницу и наконец подписывает роковую бумагу. Рука его при этом заметно дрожит, но глубоко под слоем неподдельного страха таится и кое-что ещё — тихий, почти постыдный внутренний шёпот: я — князь Альрик Дорн.

И ещё одно воспоминание, последнее. Сама казнь. Северин распростёрт на холодном камне. Альрик стоит среди прочих свидетелей казни. Он отчаянно хочет отвернуться, но Варенций словно бы невзначай кладёт ладонь ему на плечо — вовсе не удерживая силой, лишь мягко напоминая, кому отныне принадлежит его бесхребетная душонка. Северин смотрит на него прямо с помоста. Альрик хранит молчание.

Воспоминание резко обрывается.

Северин наконец отпустил его.

Альрик рухнул на колени, судорожно зажимая рукой шею. Рана оказалась совсем небольшой, но кровь всё же просачивалась между его дрожащими пальцами.

— Теперь я знаю всё, что должен был знать, — произнёс Северин.

Альрик поднял на него измученный взгляд.

— Тогда ты, должно быть, понимаешь меня…

Северин коротко ударил его — не в полную силу, но вполне достаточно, чтобы Альрик повалился на бок и с глухим стуком ударился о каменные плиты двора.

— Да, — подтвердил Северин без всякого торжества в голосе, — Я понимаю, что Варенций умело запугал тебя до полусмерти. Ему это далось на удивление легко. Я не ожидал такой покорности даже от самого трусливого из Дорнов.

Альрик лежал на холодных камнях, тяжело и рвано дыша. Северин присел рядом с ним на корточки. Альрик отвернул мокрое от пота лицо к земле.

— Просто убей меня. Прошу тебя, просто закончи это. Я не могу жить с этим позором. С этой… трусостью!..

Северин перевёл взгляд на Нарушитель Цикла. Голоса внутри клинка тотчас оживились и зашептали наперебой, требуя душу Альрика. Северин медленно, не спеша опустил ладонь на рукоять. Альрик мгновенно замер. Умереть от обычного клинка — это одно. Умереть же от Нарушителя Цикла — совсем, совершенно иное. Душа не уйдёт привычным путём вниз, не получит ни Бездны, ни долгожданного конца всех мучений. Она навеки останется запертой в клинке, в вечном тесном соседстве с палачами, жрецами, стражами и голосами всех тех, кого Северин уже успел похитить у прожорливого Бога. Северин вполне мог бы сделать это прямо сейчас, не сходя с места. Но не сделал.

— Нет, — произнёс он ровно.

Альрик выдохнул почти беззвучно, не веря собственному временному спасению.

— Но почему же?

— Потому что ты всё ещё наивно надеешься, что смерть раз и навсегда решит твои проблемы.

Северин выпрямился в полный рост.

— А я лишь недавно открыл эту книгу заново, и могу тебя заверить: смерть не решает ничего.

Он повелительно бросил мёртвому Браму:

— Поднять его на ноги.

Брам вместе с другим мёртвым стражем молча подошли к Альрику. Тот попытался было отстраниться, когда холодные, безжизненные руки взяли его под мышки, но сил на сопротивление у него уже попросту не осталось. Его подняли и бережно поставили на ноги.

— Ты будешь жить и дальше, — произнёс Северин со спокойной, окончательной твёрдостью, — Будешь исправно ходить по тем самым залам, которые якобы сохранил ценой своего предательства и ценой их жизней. Будешь ежедневно видеть детей, которых пытался откупить чужой пролитой кровью. Будешь слышать, как мёртвая прислуга исполняет свою службу куда исправнее, чем когда-либо исполнял её ты. Будешь безучастно смотреть, как Дорнхольд постепенно перестаёт быть покорной крепостью короны и церкви.

Альрик прошептал одними губами:

— Что ты намерен сделать?

Северин обернулся к главной башне замка. Траурная Завеса стелилась над ней подобно исполинскому чёрному знамени, лишённому древка. Внизу неподвижные мёртвые у ворот стояли навытяжку. В одном из помещений крепости юноши старательно счищали остатки последнего белого круга. В фамильной усыпальнице пустые родовые саркофаги Дорнов терпеливо дожидались возвращения костей своих законных владельцев. В руке Северина мерно покачивался Нарушитель Цикла, до краёв полный чужих голосов, — и каждый из этих голосов служил отныне очередным кирпичиком в фундаменте будущей, ещё не начавшейся войны.

— Гнездом, — произнёс Северин просто.

Альрик так и не понял истинного смысла этого короткого слова.

Северин поднялся на несколько ступеней у самого входа в главную залу, чтобы его отчётливо расслышали все присутствующие.

— Слушайте меня внимательно, живые и мёртвые обитатели Дорнхольда!

Мёртвые как один разом повернули к нему головы. Живые замерли в почтительном, невольном молчании и даже Альрик через силу поднял на него измученный взгляд.

— Этот замок отныне вовсе не освобождён, — произнёс Северин звучно и раздельно. — Освобождение — это удобное слово для тех, кто втайне надеется вернуть вчерашний, безвозвратно ушедший порядок. Вчерашний же порядок с успехом повесили у собственных ворот предатели, сожгли дотла в парадных залах и вывезли прочь в железных клетках, точно опасного зверя. Дорнхольд больше никогда не станет прежним домом. Прежний Дорнхольд заслужил свою неминуемую смерть уже тем, что однажды покорно впустил в свои стены ублюдошных представителей фанатичной секты Белой Бездны.

Он вытянул перед собой Нарушитель Цикла на вытянутой руке. Тёмное лезвие не источало ни малейшего сияния, но отчего-то каждый из присутствующих отчётливо различал в нём бездонную, необъяснимую глубину.

— Отныне это не крепость короны и не покорная часть владений церкви Белой Бездны.

Голоса внутри клинка разом вскинулись, но Северин заговорил ещё громче, перекрывая их нестройный хор:

— Отныне Дорнхольд — это первое настоящее гнездо проклятой крови!

Слова эти тяжело легли на древний камень, и камень ему отчётливо ответил протяжным скрипом отворяющихся ворот, слаженным движением мёртвых тел, новым, ещё более глубоким выдохом задымлённых печных труб. Над башнями Траурная Завеса на глазах сделалась заметно гуще и плотнее. Скудный солнечный свет за ней померк окончательно.

Северин перевёл взгляд на Альрика.

— А ты, предатель, продавший собственный древний род, останешься здесь безвыходно и своими глазами увидишь, как всё то, ради чего ты некогда предал родную кровь, послушно обратится в пищу для моей грядущей войны.

Альрик стоял между двумя своими мёртвыми стражами и не находил в себе сил ответить хоть что-нибудь. Впервые за всё это долгое, мучительное время ему было решительно нечего сказать в своё оправдание. И это красноречивое молчание понравилось Северину куда больше любой слёзной мольбы о пощаде.