Дорнхольд встретил Северина, покрытый облаком чёрного дыма. Он не был похож на дым от пожара и поднимался тяжело и размеренно. Над башнями висела Траурная Завеса — чёрная и низкая, точно чей-то исполинский саван, растянутый на невидимых кольях. День под её сенью сделался тусклым и почти пригодным для того, чтобы мёртвый князь мог наконец пройти по собственному двору, не опасаясь мгновенной казни, приготовленной ему солнечным светом.

У ворот стояли повешенные. Точнее говоря, те, кто прежде был повешен, а теперь исполнял свою последнюю службу с усердием, недоступным при жизни.

Старый Брам держал копьё обеими руками так же крепко, как держал его последние сорок лет. Шея его так и осталась переломанной набок, голова клонилась под неестественным углом, но мёртвые пальцы сжимали древко куда увереннее, чем сжимал бы его любой живой страж, измученный долгим дежурством. Рядом стояли прочие бывшие слуги: мальчишка-псарь Терен с застывшим на лице недоумением, двое казнённых караульных, вытянувшихся в некое подобие строевой стойки, и мальчишка с кухни, с деревянной табличкой на груди — “пособник изменника”, - которую никто так и не удосужился снять.

Когда Северин вошёл во двор, мертвецы, все как один, повернули к нему головы. Они не кланялись и не произносили слов приветствия. Да они и не могли бы, если бы даже захотели. Они просто узнали хозяина, как узнаёт старый пёс запах давно уехавшего владельца.

— Хвала стойким стражам Дорнхольда, — коротко бросил Северин.

Брам хрипло выдохнул, и из его мёртвого горла вырвался сухой, сиплый голос:

— Ворота… закрыты… милорд.

Северин на мгновение задержал взгляд на его переломанной шее. Белая Бездна забрала душу Брама целиком, без остатка, как забирала все прочие. Но тело всё ещё помнило свои навыки. Руки всё ещё помнили тяжесть копья. И этого, как ни странно, было достаточно.

Но только пока.

В главной зале Дорнхольда царил густой полумрак. Ставни оставались закрытыми, но солнечные лучи всё же ухитрялись пробиваться внутрь тонкими золотыми клинками, безжалостно разрезая застоявшийся воздух, пыль и пространство на широкие тёмные полосы. По полу чернели длинные, извилистые следы недавнего пожара. Сгоревшие гобелены свисали со стен клочьями, точно содранная заживо кожа некогда живого дома. Родовой трон Дорнов уцелел чудом, но спинка его закоптилась дочерна, а на правом подлокотнике застыл глубокий след чужого молота: храмовники пытались сбить фамильную резьбу, оскаленного волка, но не успели закончить начатое.

У самого трона молча стояли дети и юноши из бывшей часовни.

Разумеется, не все — часть покинула замок ещё в ту самую ночь, часть пряталась в пажеском крыле, страшась даже мёртвых слуг, которые исправно приносили им воду и хлеб. Но несколько старших мальчиков остались в зале и терпеливо ждали. Ждали Северина так, как прежде, должно быть, ждали храмового жреца перед службой: со смесью неподдельного ужаса, тайного восторга и той жадной, зияющей пустотой во взгляде, что появляется у человека лишь тогда, когда прежняя вера уже безвозвратно умерла, а новая ещё не обрела отчётливых очертаний.

Один из юношей набрался смелости и шагнул вперёд.

— Милорд… часовня очищена от полотен Бездны. Чаши вынесли во двор. Белый круг сбит со стены, — он говорил урывками, будто сомневаясь, всё ли делает правильно.

Северин остановился перед ним, разглядывая внимательно. Юноша оказался худым, темноволосым, лет примерно шестнадцати. На рукаве его серой рубахи всё ещё виднелся выцветший след от храмовой нашивки — саму нашивку он, судя по всему, оторвал наспех, второпях, оставив на ткани неопрятный белёсый прямоугольник.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил Северин.

— Рейн, милорд.

— Ты молился Бездне, Рейн?

Юноша судорожно сглотнул, прежде чем ответить.

— Да.

— А что теперь?

— Я видел своими глазами, я… Я убедился, что в этом нет смысла. Вы показали мне, нам, что Бездны нет, ведь она не отвечает.

Северин невесело усмехнулся.

— Не путай молчание с отсутствием, мальчик. Бездна отвечает всегда, без единого исключения. Просто ответ её — это неутоляемый голод, и ничего более. Ты кормишь ей души, а в ответ она желает больше, и так по кругу.

Он прошёл мимо, направляясь к трону, но садиться на него не стал. Нарушитель Цикла привычно висел у пояса. С тех самых пор, как клинок покинул площадь Мёртвого Колокола, он не умолкал ни на единый час. В нём накопилось одновременно много голосов и вместе с тем слишком мало для обретения истинной, сокрушительной силы. Палачи, жрецы, стражи, храмовники — каждый по-своему кричал, спорил, молился, изрыгал проклятия. Порой это превращалось в едва слышный шёпот. Порой — в оглушительную стену звука. Северин молча положил ладонь на рукоять. Голоса не смолкли окончательно, но заметно поутихли — точно псы, которым лишь показали плеть, ещё не пустив её в ход.

— Где Альрик? — спросил он.

Рейн опустил взгляд в каменные плиты пола.

— В северной башне. Дверь заперта на засов. С ним там и старший жрец. Мы слушали тайком, они говорят, будто ждут Варенция.

— Занятно, у нас общие цели, — Северин расхохотался.

Князь повернулся к лестнице. Юноши расступились перед ним молча, не проронив ни звука. Никто не осмелился спросить, что именно он намерен теперь предпринять. И это было хорошим знаком, ибо это значит, что они уже успели усвоить первую заповедь нового Дорнхольда: когда мёртвый князь направляется исполнять свой долг, живым не подобает вставать у него на пути.

Северин поднимался к северной башне неторопливо, никуда не спеша. Замок за эти дни успел заметно перемениться. По коридорам бесшумно двигалась мёртвая прислуга. Кухарка Марта, всё ещё с тёмной полосой от верёвки на посиневшей шее, несла пустой поднос в сторону зала, где давно уже некому было ужинать. Двое мёртвых солдат зачем-то волокли из кладовой тяжёлую бочку с водой к печам. Старый безликий трубочист методично поворачивал заслонки дымоходов один за другим. Никто из них больше не понимал истинного смысла собственных действий. Но Дорн однажды отдал приказ — и застарелая привычка обратилась для них новым, непреложным законом.

У одной из галерей Северин остановился.

Прежде здесь висели фамильные портреты князей Дорнов, писанные несколькими поколениями придворных живописцев. Теперь от них остались лишь прямоугольные пятна копоти на стене, да несколько обгоревших пустых рам. Под ними лежала небрежная куча белых храмовых полотен, снятых руками детей из бывшей часовни. Кто-то уже успел поджечь эту кучу в железной жаровне. Белая ткань горела скверно, чадила густым дымом, сворачивалась серыми обугленными языками, точно нехотя расставаясь с собственной формой.

Верхняя дверь башни была заперта на массивный железный засов. Ручка была выгнута самим Дорном в ту ночь, когда он вернулся в Дорнхольд. Северин осторожно коснулся двери пальцами. По ту сторону было тихо, но сердца всё ещё бились. Он аккуратно выгнул ручку назад так, чтобы она не лопнула и не развалилась. Князь открыл дверь и вошёл внутрь.

Внутри пахло затхлостью, потом и пролитым вином. Лицо Альрика осунулось до неузнаваемости. В глазах не было и следа сна. По его отчаянному выражению лица он понял, что всё это время братец ожидал казни, которая день за днём откладывалась по непонятным ему причинам.

Рядом, за столом, восседал старший жрец Белой Бездны. Вся эта картина напомнило князю моменты его детства: как-то раз он поймал пару ящериц, которые лениво грелись на камнях, и сунул их в коробочку. О ящерицах он благополучно забыл и вспомнил только через день. Когда коробочка отворилась, внутри странно пахло, а рептилии смотрели на него точно такими же глазами, какими смотрел теперь Альрик.

Жрец медленно поднялся из-за стола.

— Северин Дорн, проклятая ты падаль, либо выпусти меня, либо убей! — злобно выпалил жрец, — Но помни — сюда явятся войска! Они-то точно с тобой сладят.

— Неужели страх так быстро лишил тебя всякой воли к жизни?

— Я подозреваю, что ты сделал, ублюдок, — он погрозил пальцем князю, — Признавайся, умертвие, ты был в городе Мёртвого Колокола?!

В ответ Северин демонстративно вынул из ножен Нарушитель Цикла.

— Значит, мои опасения верны, — он, до того вскочивший на ноги, обречённо опустился на табурет.

— Десятки душ заключены отныне в этот меч, — он искоса глянул на жреца, наблюдая за его реакцией, — Храмовники, жрецы, настоятель города…

Жрец не выдержал напряжения.

— Молчать, тварь! — бросил он.

Погребённый Князь Дорнхольда перевёл взгляд на двоюродного брата.

— Как твои успехи в роли новоиспечённого князя Дорнхольда, Альрик?

Альрик судорожно сглотнул.

— Я не хотел всего этого.

— Чего именно? — уточнил Северин с обманчивым спокойствием, — Моей казни? Казни наших людей? Сожжённых семейных портретов, может быть, ты не хотел? А что на счёт разбитых родовых саркофагов? А чтобы я возвратился, ты, должно быть, тоже не хотел?

Альрик заметно побледнел.

— Я пытался сохранить хотя бы сам Дорнхольд!.. — жалобно пролепетал он.

Северин шагнул к нему ближе.

— Сохранить, значит.

— Да, — выдавил Альрик через силу, зажмурив глаза, — Ты думаешь, я сам не понимаю, как жалко это звучит?! Думаешь, мне самому не мерзко от этих слов?! Но Варенций явился не просто с просьбой, у него на руках был готовый приговор на моё имя. Он сказал прямо: если я не подпишу обвинение, весь дом Дорнов будет объявлен заражённым ересью весь, целиком, без исключения. Всех слуг, всех стражей, всех детей вассалов, всю младшую ветвь, каждого, кто когда-либо носил наш родовой знак, — всех бы увезли в Мёртвый Колокол. Я подписал эту бумагу лишь затем, чтобы хоть кто-то из них остался в живых…

Северин остановился прямо перед ним.

— И как, многие остались в живых?

Альрик промолчал, не находя ответа.

— Так посмотри же вниз, во двор, князь младшей ветви. Там продолжают свою службу те, кого ты обрёк на предательскую смерть!.. Они верны даже в посмертии, а ты?! — Северин выпрямился, с наигранным отвращением указывая на Альрика, — Жалок, ущербен и мелок! На тебе даже обгаженное исподнее смотрится лучше, чем любой дворянский бархат.

Тут вмешался жрец:

— Он поступил так, как того требовал долг перед живыми людьми. Ты же, мерзость из-за края смерти, судишь его, вовсе не понимая подлинной меры ответственности, с которой он столкнулся.

Северин даже не потрудился обернуться на эти слова.

— Меру вашей общей ответственности я имел удовольствие видеть собственными глазами — в яме под Мёртвым Колоколом. Детские кости так звонко хрустят под ногами…

Альрик закрыл лицо ладонью.

— Северин… — взмолился Альрик.

— Ты пойдёшь со мной.

— Куда? — Альрик вскочил и забился в угол.

— Смотреть своими глазами на плоды собственных усердий.

— Я уже видел довольно, брат! Если хочешь убить меня — убей!

Северин приблизился вплотную, так близко, что их дыхание почти смешалось. Голоса в клинке тотчас зашептали громче обычного, почуяв родную Нарушителю кровь. Нарушитель Цикла возжелал её едва ли не так же сильно, как сам Северин старательно не желал торопить неизбежное.