Пленённые души, запертые внутри клинка, завопили от ужаса. Сверхестественная тьма, вырвавшаяся сквозь них, заставила их души метнуться в самый дальний угол темницы, в самое сердце клинка.

— Теперь, — сказал он восторженно, — наступать буду я!

Он ударил клинком по ближайшему фонарю — Нарушитель Цикла не разбил стекла, но как будто вырезал саму его болезненную белизну, выкорчевал ее с корнем, оставив пустую, бесполезную конструкцию. Фонарь погас навсегда. Второй удар пришёлся по цепи ближайшего храмовника — князь парировал его удар — и серебряные звенья почернели прямо на глазах и рассыпались горсткой пепла. Лица храмовников исказил подлинный ужас, приправленный осознанием скорой и мучительной кончины. Третий удар! — и грудь очередного человека раскрылась, выпятив наружу лёгкие и сердце. Кровь полила Северина богатым фонтаном. Он впитывал ее всем своим телом, восстанавливая полученные в бою раны и подпитывая свои силы. Души монетками опускались в копилку Нарушителя.

Погребённый Князь теперь двигался совсем иначе, чем в начале боя. Он не стал быстрее, но точность его возросла многократно. Он больше не бросался вслепую на каждый мешок с кровью — клинок собственной волей научил его безошибочно выбирать самый подходящий миг для удара. Человек, как теперь понял Северин, есть сам по себе не только его тело, но ещё и его страхи, память о былых временах и надежды на времена грядущие; а также предопределённая свыше его кончина. Если судьба жертвы — пасть от Нарушителя Цикла, Северин мог увидеть это. Нарушитель знал, какие души принадлежат лично ему, но откуда он обладал таким знанием, Северин знать не мог. Однако теперь, на каждом человеке он видел тонкий белый след от будущего удара Нарушителя Цикла, с которым придёт смерть. Он резал по этим швам с хирургической точностью.

Настоятель, поняв, что бой безнадёжно проигран, попытался бежать к арке под самим Колоколом. Северин дал ему пробежать почти до самых ступеней — а затем просто метнул в него Нарушитель Цикла, точно охотничий нож.

Клинок пролетел над белым камнем совершенно беззвучно и вошёл настоятелю точно между лопаток. Тот рухнул ничком, царапая пальцами каменную ступень в последней, уже бесполезной попытке спастись. Душа его поднялась огромная, ослепительно яркая, разжиревшая на чужих смертях и на собственном многолетнем, тщательно скрываемом страхе.

Белая Бездна взревела из-под самой площади — утробно, яростно, не желая отдавать столь лакомую добычу. Северин протянул руку вперёд.

— Вернись ко мне, мой верный клинок!..

Клинок дрогнул в неподвижном уже теле, точно расслышал зов истинного хозяина сквозь весь этот шум. Северин доподлинно не знал, способен ли Нарушитель вообще вернуться подобным образом, — и всё же потребовал этого со всей возможной твёрдостью. Клинок вырвался из мёртвой плоти и заскользил по камню прямо к его раскрытой ладони, оставляя за собой длинную тёмную полосу. Душа настоятеля потянулась следом, мучительно растянутая между зовом Бездны и притяжением меча.

На одно короткое мгновение Северин увидел настоятеля вовсе не тучным, самодовольным жрецом, а испуганным мальчиком, которого много лет назад впервые привели глядеть на казнь и терпеливо сказали: «Не плачь, дитя. Смотри, это милость». Тогда он заплакал навзрыд. Позже разучился плакать вовсе. А ещё позже научился с той же интонацией учить этому других детей.

Северин перевёл взгляд на трещину, змеившуюся по боку Колокола.

— Право Сильного, — сказал он с расстановкой, — это всего лишь последнее слово победителя, но произносит он его заранее, ещё до самой битвы. Когда битва заканчивается, воплощение воли победителя становится новой реальностью.

Храмовники все до единого лежали мёртвыми. Городская стража почти всем составом была истреблена, завалив своими телами белые камни площади. Немногие уцелевшие держались поодаль, у самых ворот, в узких проходах между лавками и жилыми домами, — но уже толком не понимали, кого именно защищают: город, своего бога, привычный порядок вещей или же просто свою жизнь.

Горожане стояли на коленях, не смея подняться. Плакальщицы молчали, впервые не находя слёз для чужого горя.

На белом помосте вперемешку лежали тела приговорённых, палачей, стражей и жрецов. Кровь неспешно струилась по привычным желобам, но теперь эти желоба казались до странности бесполезными. Город умел собирать пролитую кровь до последней капли — но не умел собрать разбежавшийся, разрушенный смысл собственного существования.

Северин медленно прошёл через опустевшую площадь. Внутри клинка теперь звучали десятки голосов. Ничтожно мало и вместе с тем уже пугающе, невыносимо много, довольно, чтобы отчётливо понять будущую цену этой войны.

Пленники не стали счастливее от того, что Северин отобрал их души у Бездны. Не испытывали ни малейшей благодарности. Не были освобождены в подлинном смысле слова. Время от времени сквозь общий гул прорывались отдельные, яркие воспоминания.

Северин внимательно слушал весь этот нестройный хор, и, слушая, понимал всё яснее. Нарушитель Цикла вовсе не был спасением, как ему самому хотелось бы верить прежде. Это была попросту другая Бездна — закованная в железо, с рукоятью, удобно лежащей в его собственной ладони. Белая Бездна уничтожала души ради собственной вечной сытости. Нарушитель же попросту сохранял эти души, но заточал их в неизбывной муке. У прежней Бездны имелась хотя бы удобная ложь о всеобщем милосердии, а у клинка не было даже этой утешительной, предсмертной лжи. Он просто-напросто ничего и никого не отпускал на свободу.

Северин остановился у распростёртого тела мальчика-подручного. Тот оказался жив. Спрятался под опрокинутым столом, зажав рот обеими ладонями. Глаза его были огромными, полными слёз, но он не закричал ни разу — хороший, крепкий инстинкт для такого юного возраста.

Северин присел перед ним на корточки.

— Как твоё имя?

Мальчик молчал, дрожа всем телом.

— Назови имя, — мягко произнёс Северин.

— Т… Тавен.

— Тавен, — повторил он со странной, почти сочувственной интонацией. — Ты помогал здешним палачам?

— Я только носил воду. Мыл столы после казней. Я никого не убивал!

— Но смотрел на казни.

— Все смотрят, — тихо ответил мальчик, будто оправдываясь.

Северин невесело усмехнулся.

— Да, это верно. В этом городе все только и делают, что смотрят на чужую смерть — покуда не наступает их собственная очередь идти на плаху.

Он вполне мог бы убить его прямо сейчас. Нарушитель Цикла молча ждал этого, не требуя, но выжидая с прежним терпением. Душа мальчика оказалась бы лёгкой добычей. Белая Бездна тоже терпеливо ждала своего часа: в городе Мёртвого Колокола даже страх невинного ребёнка был давно и заранее вписан в обеденное расписание Бездны.

Северин молча убрал клинок в ножны.

— Беги отсюда.

Тавен распахнул глаза шире прежнего.

— Что?

— Беги — и расскажи всем, что видел собственными глазами этой ночью.

— Кому мне рассказывать?

Северин посмотрел на треснувший Мёртвый Колокол долгим, тяжёлым взглядом.

— Всем, кто ещё продолжает думать, будто смерть в этом мире принадлежит одному-единственному Богу безраздельно. Скажи им, что воспрял из темноты новый бог. Кровавый Бог.

Мальчик кое-как выбрался из-под стола, попятился, а затем бросился бежать со всех ног к дальним воротам площади. Немногочисленные уцелевшие горожане молча расступались перед ним, будто он нёс на себе самую настоящую чуму.

Северин выпрямился в полный рост.

У самого края площади застыл старый торговец письмами — тот же самый, что годами исправно продавал чужие предсмертные исповеди за медную монету. Он весь дрожал крупной дрожью, но почему-то не убегал прочь вместе с остальными. В скрюченных руках он по-прежнему сжимал пачку чужих писем.

— Господин… — начал он неуверенно, — что же нам теперь делать?..

Вопрос прозвучал жалко. Город Мёртвого Колокола, сами его жители, потеряли самое главное — Мёртвый Колокол, а с ним и смысл существования. Северин медленно обвёл взглядом лавки, притихшие дома плакальщиц, белые камни площади, наглухо запертые ворота, высокую арку, огромный Колокол с расползающейся трещиной и бессчётные тела тех, кто ещё сегодняшним утром олицетворял собой непреложный закон Белой Бездны.

— Продолжайте торговать, как и прежде, — сказал он наконец. — Вы же ремесленники, а не жрецы.

Старик побледнел ещё сильнее прежнего.

— Но… как же очищения…

— Сегодня очищения не будет.

— А завтра?

Северин поднял Нарушитель Цикла над головой. Голоса внутри него дружно взвыли, точно целый подземный город, восставший против своих оков.

— Готов поспорить, что завтра в город войдёт целая армия храмовников. Многих казнят за просто так, чтобы остальным неповадно было, а в целом всё вернётся на круги своя. Война только начинается, старик. Всё самое интересное ещё впереди.

Он направился к центру опустевшего помоста неспешным, тяжёлым шагом. Колокол над ним по-прежнему молчал. Трещина на его боку стала заметно шире прежней, но металл, вопреки всему, пока ещё держался. Чтобы разбить Колокол окончательно, требовалось много больше жертв. Неизмеримо больше.

И Северин с холодным ужасом осознал, что эта мысль отчего-то давно уже не пугает его так, как должна была бы пугать любого разумного человека. Именно в этом заключался настоящий, неподдельный ужас всего произошедшего. Он уже начал вести счёт, но не людям как таковым, а их душам.

Князь смотрел на притихший город и видел перед собой не испуганную толпу, а всего лишь пищу, которую вполне можно было отнять у другого. И всё это не потому, что искренне ненавидел каждого из этих людей в отдельности, и не потому, что каждый из них был поголовно виновен перед ним, но лишь из-за того, что Белая Бездна терпеливо стояла под каждым из них, ожидая своего часа. Оставь он их умирать обычной, простой смертью — и голодный Бог останется сыт по-прежнему. Убей их клинком — и они станут узниками Нарушителя.

Выбора между подлинным милосердием и подлинной жестокостью, как оказалось, попросту не существовало в этом мире. Существовал лишь выбор между ненасытной пастью и беспросветной тюрьмой.

Молодой жрец, выходит, был совершенно прав. Северин действительно стал маленькой Бездной, выкованной из железа. Он взглянул на Нарушитель Цикла долгим, задумчивым взглядом.

— Значит, таков единственный путь, — произнёс он тихо, точно давая некую торжественную клятву самому себе.

Голоса внутри клинка отозвались на эти слова настоящей бурей.

Он стоял посреди площади, сплошь усеянной мёртвыми телами, под треснувшим боком Мёртвого Колокола, среди людей, разом позабывших, кому теперь следует молиться. В руке его покоился клинок, до краёв полный чужих голосов. Под ногами лежал целый город, а глубоко под самим городом молчал их древний Бог, впервые за долгие века лишённый весомой части своей законной пищи.

Северин медленно поднял лицо к треснувшему Колоколу.

— Слушай меня внимательно, Помойная Яма, — произнёс он с полной, ледяной убеждённостью, — Это был только первый шаг, первый бой. Впереди долгая, тяжёлая война на истощение.

И в наступившей вслед за этими словами тишине десятки плененных душ закричали разом, все как одна, — будто каждая из них уже отчётливо знала: Северин Дорн сделает всё возможное для того, чтобы в Нарушителе Цикла не осталось ни одного свободного места для душ. И он будет наполнять его, пока Белая Бездна не сдохнет от голода.