Разбившийся фонарь перестал рассеивать тени на мостовой, и Северин скользнул в тень, отбрасываемую самим храмовником, которая соединялась с арочной тенью, и вышел у него за плечом — быстро и бесшумно. Нарушитель Цикла вошёл ему в спину и вышел из груди единым слитным движением. Кровь брызнула в лужу другой крови, создавая аппетитный звук.

Душа храмовника оказалась неожиданно тяжёлой — не потому, что была сильнее прочих, а потому, что вера в собственную принадлежность Бездне сделалась для неё якорем, а Белая Бездна тянула за этот якорь снизу с неослабевающим упорством. Впервые за всю ночь Северин почувствовал настоящее, полновесное сопротивление.

Клинок дрожал в руке. Голоса внутри взвыли на все лады: жрец молился, палач вопил от ярости, а стражи выкрикивали свои имена наперебой, призывая храмовника бороться. Храмовник ещё стоял на лезвии, захлёбываясь собственной кровью, а его душа растягивалась, точно нить на дыбе, между чёрной пустотой меча и белой ненасытной пастью, притаившейся под миром.

— Давай, иди ко мне, — прошипел Северин, сосредоточив всю волю в этом приказе.

Храмовник улыбнулся окровавленным ртом с той же уверенностью, с какой улыбаются, зная что-то наверняка.

— Все… — скалился он окровавленным ртом, — все уходят к ней. Её… милость… — он не смог договорить.

— Уже нет.

Северин провёл ладонью по лезвию, разрезая свою плоть без малейшего колебания. Его тёмная кровь пролилась на металл длинной бурой полосой. Нарушитель Цикла будто вдохнул полной грудью — глубоко и с наслаждением. Душа храмовника сорвалась и вошла в клинок. Храмовник не стал ругаться и панически стенать, как все остальные. Он запел, запел тихо и чудовищно упрямо. Это был гимн Белой Бездне, знакомый каждому с самого детства. Это оказалось страшнее любого крика. Крик, каким бы отчаянным он ни был, всё же источал муки и страдания пленённой души. Пение же превращало саму тюрьму в подобие часовни. Внутри клинка родилась первая, пусть пока и хрупкая, попытка порядка. Жрец тут же подхватил гимн срывающимся, но узнаваемым голосом, второй храмовник ответил ему в тон — и на фоне их слаженного, зловещего пения палач продолжал выть. Откуда-то из самой глубины хора пробивался новый, вкрадчивый шёпот, обращённый напрямую к Северину:

— Ещё! Забери ещё больше душ! Когда нас станет достаточно много, мы выберемся отсюда, — голос ехидно хохотал, — Если нас будет много, мы разорвём тебя изнутри! Собственными руками!.. Ещё!

Носитель Нарушителя резко выдернул клинок из обмякшего тела храмовника. Вновь струёй брызнула кровь. Молодой жрец с колокольчиком снова стоял на балконе, но теперь он был совершенно один. Видимо, он решил выйти и проверить, справилась ли его охрана с умертвием.

Колокольчик покоился в опущенной руке.

— Ты что, слышишь их? — спросил жрец медленно и вкрадчиво.

Северин поднял глаза.

— Да.

— Значит, ты знаешь правду?.. О, нет. Н-нет, это ещё не победа Тьмы! Ты не спас их от Бездны, ты знаешь? Ты сам стал для них Бездной!

Люди на площади, до того верещавшие без устали, затихли разом, словно по команде. Даже стражи, готовившиеся к очередному броску, замерли на полушаге, услышав слова молодого священника. Северин медленно поднялся по ступеням к балкону, не таясь и не спеша, но молодой жрец не бросился бежать. Быть может, страх пригвоздил его к месту, а, быть может, это была вера.

— Говори дальше, — сказал Северин, остановившись перед ним, — или я выпью твои знания вместе с кровью.

Жрец сглотнул от волнения, и это далось ему с видимым усилием — от ужаса во рту и горле пересохло.

— Ты, верно, считаешь нас лжецами, — осторожно начал он, — но и сам лжёшь. Прежде всего самому себе. Бездна дарует конец, милостивый конец. Но ты… — он снова сглотнул, — Ты похищаешь души, заточая их в темницу. Я знаю, что за оружие ты держишь в руках. Нельзя сказать, что ты стал врагом Белой Бездне, ты лишь превратился в ее соперника. Ты просто хочешь есть с того же стола, за которым уже нет свободного места!..

Северин слушал внимательно, не перебивая.

— Я хочу, чтобы ваш Бог умер от голода, — ответил он наконец.

— А они? — жрец коротко кивнул на клинок, — чего хотят они, те, запертые тобою?

Голоса внутри Нарушителя Цикла тотчас поднялись, будто услышали обращённый к ним вопрос, моля о свободе. Ведьма пыталась их унять, но никто не слушал ее увещеваний.

Северин сжал рукоять так крепко, что старая кожа на ней заскрипела.

— Их желания больше ничего не значат, — произнёс он твёрдо.

— Тогда ты хуже самой Бездны, — прошептал жрец, глядя ему прямо в глаза, — Ведь она действительно дарует милость и вечный покой!

Северин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом рассмеялся — негромко, устало, без малейшей злости.

— Сколько тебе лет, мальчишка?

Жрец растерялся от неожиданности.

— Что?

— Сколько лет тебе, я спрашиваю.

— Девятнадцать.

— Девятнадцать, — повторил Северин со странной, почти сочувственной интонацией, — И ты уже успел научиться находить утешение в самоуничтожении? Ваш город, ваша Церковь умеет воспитывать живых мертвецов.

Жрец судорожно поднял колокольчик, но рука его предательски дрожала, поэтому стройной мелодии не получалось.

— Ты не заставишь меня отречься от веры!..

— Мне не нужна твоя вера, твоя точно нет.

— Тогда чего ты медлишь?

Северин поднёс Нарушитель Цикла к его горлу — неторопливо, почти бережно.

— Потому что ты единственный, кто сказал мне правду.

Жрец побледнел ещё сильнее, но не отступил.

— Тогда… — начал было он, облизывая губы языком.

— Правда не купит тебе жизнь, — закончил за него Северин, — но сделает твою смерть достойной.

Удар вышел быстрым и точным. В этот раз Северин удержал душу без всякого труда.

Душа и голос жреца вошли в клинок с поразительным своей глубиной молчанием. Молчанием, которое казалось сильнее всех прочих голосов вместе взятых. В молчании этом была по-своему страшная, но ясность: юноша в последний свой миг успел понять, что слова его не спасли никого: ни его самого, ни тех, кого он пытался защитить.

Гул голосов внутри клинка нарастал с каждым мгновением. Что будет, задумался он невольно, когда их станет сотня? Тысяча? Он взглянул на Мёртвый Колокол. Трещина на нём увеличивалась — тонкая, но очень заметная.

К воротам площади в этот миг подошёл новый отряд — уже не городская стража, а самые настоящие храмовники Белой Бездны, человек двадцать, не меньше: белые плащи, серые доспехи, фонари, цепи и длинные копья с серебряными наконечниками. Во главе отряда шествовал настоятель городского круга — тучный, гладкий, с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, видевших смерть бесчисленное множество раз.

Он поднял руку, требуя тишины.

— Северин Дорн!

Площадь услышала это имя — и страх сгустился ещё сильнее, чем раньше. Северин смотрел с балкона на помост.

— Наконец-то хоть кто-то узнал меня!

Настоятель не дрогнул, хотя Северин слышал, что сердце его колотилось так, будто он убегал от волчьей стаи. В целом, ситуация складывалась такая, что страх его не был далёк от правды.

— Ты осквернил священный ритуал очищения, убил бесчисленное множество служителей Церкви и грубо нарушил древнее право Белой Бездны! — гулким, раскатистым басов сообщал он.

— Право, — рассмеялся Северин, — теперь в этом мире существует лишь одно право — Право Сильного, и оно принадлежит мне!

— Ты будешь стёрт с лица земли без следа.

— О, я уже слышал эти самые слова однажды — не на собственной ли казни?! Если мне не изменяет память, вы казнили меня без всякого на то права! Прямо здесь, на этой площади!

— Но ты вернулся, дерзкий щенок, значит услышишь приговор снова, но в этот раз у тебя не получится вернуться! — он жестом дал сигнал страже занять боевые позиции.

— Никак вы не научитесь тому, что победить у вас не выйдет. Слушайте, вы! Люди Мёртвого Колокола! Я вернулся, чтобы создать новый порядок! Я — Северин Дорн! Всякий из вас, кому осточертело кормить невинными душами эту жирную, помойную яму, которую они зовут Белой Бездной, присягните мне на верность! Дорнхольд примет вас! Мы развяжем войну, которая затянет в кровавую круговерть всех этих фанатиков!

Храмовники разошлись широким полукругом, окружая площадь под ропот людей. Белые фонари их поднялись над головами единым жестом, и их безжалостный свет начал выжигать спасительные тени одну за другой. Князь почувствовал, как кожа на лице и руках болезненно стягивается: старые ожоги, оставленные цепями и печатями в Яме тысячи горл, раскрывались заново, точно едва затянувшиеся раны. Кровь, выпитая в бою, силилась залечить плоть, но белая магия храмовников упорно этому препятствовала.

Нарушитель Цикла, преисполнившись предвкушением, сделался ощутимо тяжелее.

— Ты хочешь их? — тихо спросил Северин у клинка, словно говорил с живым существом.

Новый голос, до того момента хранивший молчание, возник в сознании Северина. Этот последний голос был новым, но он не принадлежал ни одному из пленников. Быть может, он исходил из самого клинка, из глубины древнего вместилища душ, а может и из памяти тех давно сгинувших мастеров, что когда-то выковали Нарушитель Цикла собственными руками. Северин не понял его происхождения до конца, но смысл был предельно ясен и без объяснений:

Каждая душа, запертая в клинке — это украденная у ненасытного Бога пища.

Каждая украденная тобой душа — глубокий порез на теле самой Бездны.

Каждый такой порез провоцирует беззвучный вопль бессмертного существа, похищающего души.

Храмовники двинулись вперёд ладным строем. Северин впервые за этот бой принял стойку настоящего воина: левая нога назад, клинок опущен низко, плечо расслаблено, дыхание ровное. Именно так когда-то учил его держать меч отец, Роган Дорн, — в те далёкие годы, когда перед ним оказывалось больше одного противника разом.

Первый храмовник ударил копьём с разворота. Северин отбил древко у самого хвата, шагнул вплотную и рассёк ему горло одним движением. Ещё один голос.

Следующий атаковал цепью: Северин намеренно позволил крючьям впиться в предплечье, притянул противника к себе и вогнал клинок под подбородок снизу вверх. Череп раскрылся как бутон весеннего цветка. Ещё один.

Белый фонарь вспыхнул справа нестерпимым столбом света. Северин без колебаний метнул в него мёртвое тело поверженного стража, на миг перед этим заслонившись им, точно щитом, проскользнул под нацеленным копьём и подсёк противнику ноги, а затем прикончил его одним ударом сверху. И снова пополнение.

Гул внутри клинка нарастал подобно надвигающейся буре. С каждым новым ударом к Северину приходили теперь не только чужие крики, но и чужие знания. Один из храмовников помнил, как ломать сомкнутый строй восставших мертвецов при помощи крючьев. Другой отчётливо знал внутреннее расположение городского храма, все его потайные ходы, которые стерёг вместе с напарником. Третий когда-то сопровождал костяные обозы в столицу и видел лицо самого Варенция вблизи. Четвёртый хранил в памяти карту тайного прохода под площадью, ведущего прямиком к архиву со списком казней.

Всё это обрушивалось на него слишком быстро, чтобы успевать разбирать. Северин бил, впитывая с кровью память убитых. Чужие матери качали грудных младенцев где-то в глубине этой памяти; клятвы произносились у алтарей; ночи с продажными женщинами перемежались страданиями детских хворей, давними преступлениями, а иногда и просто беспросветной скукой.

Из-за мелькающих картин он едва не пропустил смертельный удар: серебряный наконечник копья прошёл на волосок от глаза, рассекая щеку до кости. Белая вспышка боли на мгновение полностью ослепила его. Северин зарычал по-звериному, перехватил древко голой рукой и с хрустом сломал его пополам. Храмовник потянулся к поясному ножу, скривив лицо от ужаса. Северин ударил его кулаком прямо в грудь, вышибая весь воздух из лёгких разом. Он мог бы прикончить его голыми руками, без всякого меча, но остановил себя, помня, что душа в таком случае достанется Белой Бездне.

Нет. Только Нарушитель Цикла отныне будет забирать жизнь врагов Северина. Если он вправду вознамерился уморить голодом чужого бога, каждый удар отныне должен быть осознанным и взвешенным, а не импульсивным жестом слепой ярости. Каждая смерть должна становиться добычей. Зверь убивает быстро и бездумно — но тем самым щедро кормит саму Бездну.

Северин впервые за долгое время сумел полностью обуздать собственный голод и ударил именно мечом, а не рукой. В этом заключался второй, куда более важный урок, преподанный клинком: вампир способен убивать ради одной лишь крови. Но тот вампир, который владеет Нарушителем Цикла, обязан убивать ради пленения души, иначе весь смысл его борьбы обращается в прах.

Настоятель, наблюдавший за ходом боя со стороны, быстро понял, что дело оборачивается скверно. Он вскинул обе руки к небу и начал читать молитву, обращаясь напрямую к треснувшему Колоколу:

— Белая Бездна, чистое дно мира, разверзни вновь свою извечную милость, очисти оскверненное святотатцем, верни украденное у тебя достояние… — взмолился он.

Трещина на боку Мёртвого Колокола ответила на молитву и засветилась изнутри бледным светом. Северин тут же почувствовал, как души, покоившиеся внутри клинка, разом рванулись к этому сиянию. Жрецы, храмовники, сам городской палач и все те, кто искренне верил в незыблемый порядок Бездны, потянулись наружу с новой силой. Рукоять клинка обожгла ладонь нестерпимым жаром. Лезвие мелко, судорожно задрожало.

Настоятель продолжал нараспев, не останавливаясь:

— …ибо всякая душа по праву принадлежит Концу, всякое имя обречено на забвение, всякая плоть предназначена упокоению в земле…

Северин бросился к нему напролом, но храмовники тотчас сомкнулись плотной живой стеной. Белые фонари стражей примкнули друг к другу вплотную: свет ударил в грудь вампира, в лицо, в руки — объял его всего. Полы кафтана задымились. Кожа на шее почернела мгновенно, как береста в пламени. Северин отступил на шаг, затем ещё на один. Голоса внутри клинка бесновались, не находя себе места; его пленники тянулись к спасительной трещине Колокола с той же слепой силой, с какой тянутся к щели в крышке гроба заживо погребённые люди.

Северин упал на одно колено, не в силах устоять под напором чужого света и чужой воли.

Люди на площади увидели это. Среди их голосов поднялся первый, но отчётливый вздох надежды.

Северин слышал этот вздох отчётливо, ведь сердце этого существа забилось по-новому, выбившись из общего ритма. Надежда живых звучала сладко и упоительно, такая кровь была дороже любой другой — пропитанная светлыми надеждами, она становилась сладкой и густой. Но надеждам этого человека не суждено было сбыться — пришлый из темноты чужак не падёт замертво, а губительный клинок его не будет запечатан вновь. Колокол больше не зазвонит тем же звуком, как и раньше, а плакальщицы и иные ремесленники города не вернутся к привычным делам своим.

Северин медленно поднял взгляд.

— Вам не одолеть меня, — произнёс он совсем тихо.

Вампир вновь полоснул ладонью по собственному лезвию. Едва ли он ясно понимал, что именно хочет сделать, но клинок с радостью принял мёртвую кровь проклятого князя. Это не было заклинанием в привычном смысле слова, ведь владыка Дорнхольда не знал ни единого древнего Слова Силы, ни одной заученной на зубок формулы. Однако, в нём жила память крови рода Дорнов, позволившая ему свершить чудо Кровной Повинности слуг Дорнхольда.

Он произнёс клинку то же самое, что некогда произнёс мёртвецам в крепости:

— Служи.

Тёмная линия вдоль всего лезвия раскрылась мрачной глубокой пастью. Из Нарушителя Цикла вырвалось нечто, что нельзя было описать словами. Это был сгусток тёмной силы, и где он был, там отсутствовал всякий свет, и даже белый свет фонарей храмовников не смог устоять перед ней.