Первая душа, поселившаяся в Нарушителе Цикла, принадлежала палачу. Душа, как учили жрецы с самого раннего детства, должна была неотвратимо уйти вниз, раствориться в Белой Бездне без остатка. Ей суждено было стать крупицей того сытого, безмолвного покоя, который храмовники из года в год именовали милостью. Голос же оставался здесь, на земле. Душа застревала внутри клинка так, как застревает заживо замурованный в стену человек.

— Выпусти!..

Мертвый голос доносился до сознания Северина, поднимаясь откуда-то издалека, будто из недр сущего. Когда последняя буква была произнесена, он вновь уносился в глубину, так же растягиваясь коротким эхом. Северин стоял на белом помосте, под треснувшим боком Мёртвого Колокола, и наблюдал, как тело городского палача медленно сползает с тёмного лезвия Нарушителя, точно куль муки с телеги нерадивого извозчика. Тело упало тяжело, глухо, и кровь неторопливо потекла по вытертым камням, спускаясь в привычные желобки. Однако душа не поднялась над телом бледной трепещущей нитью, как поднимались все прежние. Она осталась запертой в Нарушителе Цикла.

— Выпусти меня!.. — стенал палач, — я должен уйти. Все уходят. Все уходят вниз…

— Теперь я — твой Бог, — произнёс Северин тихо, почти без выражения.

Мальчишка, который служил при палаче, решил, что эти слова предназначались ему, и отпрянул назад с той стремительностью, с какой бегут от края пропасти.

Северин медленно повернул голову.

Город, живший как по расписанию, которое опиралось на расписание казней, оказался решительно не готов к одному-единственному, простому на первый взгляд нарушению: палач умер раньше приговорённого. Что было ужаснее всего — душа его, по словам убийцы, не попала в Белую Бездну.

Главный жрец стоял, держа дрожащими руками чашу с пеплом. Растерянный взгляд его метался. Он смотрел то на палача, то на меч Северина, то на трещину в Колоколе.

— Что ты наделал?! — вновь повторил жрец, отказываясь верить в происходящее.

Северин поднял Нарушитель Цикла прямо перед собой, наслаждаясь его видом. Клинок оставался чёрным как ночь — никакого магического сияния, никаких ярких чудес — ничего не было. Только темнота клинка стала чуть глубже, чем прежде. Внутри этой темноты Северин мог отчётливо разглядеть тень, в которой кто-то бился как рыба подо льдом.

— Я взял себе то, что ваш Бог полагал безраздельно своим, — ответил Северин, — То, что принадлежало мне по праву.

Жрец вскинул чашу над головой:

— Именем Белой Бездны, пади ниц пред Мёртвым Колоколом Белой Бездны!

Пепел взметнулся серебристой волной и обрушился Северину прямо в лицо.

Северин уже хорошо был знаком с этой болью и не питал на её счёт иллюзий: освящённый серебром пепел въедался в кожу, разъедая мёртвую плоть так же эффективно, как это делало солнце. Князь шагнул в сторону — не отступая, но уклоняясь, как уклоняется опытный фехтовальщик, — однако часть пепла всё же коснулась щеки, и кожа под ним зашипела. Внутри Нарушителя Цикла палач завопил ещё яростнее, точно чужая боль стала для него внезапной лазейкой наружу.

Северин ударил жреца резко и грубо, снизу вверх. Жрец попытался отступить, но был слишком стар и неуклюж, чтобы увернуться, да и слишком уж привык он стоять за чужими спинами — за спинами храмовников. Тёмное лезвие вошло ему в грудь без всякого усилия, точно раздвигая не плоть, а само пространство.

На этот раз Северин ощутил больше восторга, чем прежде.

Обычный меч режет плоть, затем встречает сопротивление кости и тяжесть оседающего тела — и всё, больше ничего особенного. Нарушитель Цикла, казалось, делал всё то же самое, но вместе с этим оставлял противнику вместе с ударом немыслимую пустоту. Душа его, вместо ожидаемой смерти и слияния с Белой Бездной, оказывалась в тюрьме Нарушителя Цикла.

Белая нить жреца поднялась немедленно, и была она куда ярче, куда полнокровнее, чем скудная душонка палача. Вскормленная годами чужих молитв, властью над чужим страхом и привычным поклонением толпы, она набухла и стала аппетитнее других. Бледная нить дёрнулась к камню площади, туда, где под самым городом уже раскрывала объятия Белая Бездна. Северин ощутил это притяжение и сжал рукоять крепче.

— Нет уж, ни одна душа из тела, умерщвлённого этим клинком, не окажется в пасти этой голодной собаки!

Нарушитель Цикла ответил такой жадностью, которая не имела ничего общего с жаждой крови, знакомой всякому проклятому из рода Дорнов. И всё же что-то общее у них было, нечто тёмное, едва уловимое…

Душа жреца втянулась в клинок. Теперь голосов стало двое. К палачу, до сих пор не умолкавшему, добавился молящийся жрец.

— Белая Бездна, благочестивая опора мира, прими меня, прими меня, на что ты меня оставила? Прими меня, прими меня…

— Ты что, ослеп?! Она не слышит тебя, старик! Он запер нас здесь, это тюрьма!

— Это всего лишь испытание воли, эта тьма — ложная, свет Бездны рассеет ее. Конец придёт! Конце точно придёт… — продолжал старик, споря с палачом.

Северин оскалился от отвращения. Два голоса, всего два, а уже тяжело собраться с мыслями. Они не растворились друг в друге, не слились в безликую силу, как ожидал Северин. Каждый остался собой.

И оба ненавидели Северина той чистой ненавистью, какая рождается только у обманутых перед смертью душ.

Толпа наконец подняла вой. Они наконец поняли, что привычный им мир перестал существовать и теперь они оказались в водовороте времени перемен, раскрученном неведомой клыкастой тварью, которой даже закон Белой Бездны не писан. Первыми от этого крика очнулись стражи — у Колокола их всегда было в достатке. Серые плащи с нашитыми белыми кругами двинулись с трёх сторон разом. Зазвучали приказы о закрытии ворот площади. Кто-то требовал и послать за легатом. Кричали и о том, чтобы никто не атаковал в одиночку.

Северин смотрел на их суету, впервые отчётливо чувствуя, что Нарушитель Цикла, чью рукоять он сжимал в ладони, это не просто оружие, послушное воле хозяина. Клинок испытывал куда более мучительную жажду, чем сам Северин, но при этом не требовал утолить ее, как это делает Белая Бездна. Он терпеливо ждал, осознавая ту тяжкую неотвратимость происходящего вокруг — он знал, что новые души вот-вот наполнят его.

— Упьёмся же их страданиями! — сказал он вслух, обращаясь к клинку.

Одно из копий устремилось к вампиру. Северин рванул навстречу, позволяя наконечнику скользнуть лезвием вдоль бока. Металл вспорол кафтан, но не повредил самому Северину — местные стражи никогда не ожидали увидеть здесь нечистую силу, да и не были храмовниками сами по себе. Так, рядовая солдатня. Нарушитель Цикла обрушился на врага резкой контратакой — удар прошёл плашмя по древку, оттуда к запястью, где отсёк от ладони большой палец под корень, а затем поднялся вдоль руки к горлу. Кровь рванула рекой из идеально ровного среза. Северин ощутил, как копилочка душ пополнилась новой монеткой.

Третий голос ворвался внутрь темницы душ, полный неподдельного, почти детского отчаяния.

— Что?.. Что это?! Я умер?.. Нет!.. Нет, нет, нет! Она же ждет меня, что она будет делать без меня?! А дети?.. Они же все сгинут в нищете!

Северин отступил на шаг, прислушиваясь к новому голосу. Чем больше душ содержал в себе Нарушитель, тем громче был их стенающий сонм. Дополнительной проблемой становилось то, что они не сливались в единый голос. Каждый оставлял за собой индивидуальность и собственную память. Северин усмехнулся, представляя, как старуха Морвена сейчас хохочет, заливаясь диким смехом, где-то в глубинах его сознания.

Стоило ему подумать о ней, как белая нить, вырвавшись из груди, устремилась к клинку. Не прошло и мгновения, как ведьма дала о себе знать:

— Глупцы, ущербные! Он спасает вас! Настанет день, когда Белая Бездна падёт и каждый из вас сможет покинуть эту темницу, выбрав собственный путь.

Северин уже понял, что Нарушитель Цикла не освобождает никого из своих пленников, пока существует Белая Бездна. Ценой этих душ он ослабит и уничтожит Бездну, однако, чем тогда он сам отличается от той твари, живущей в недрах земли?

Мысль была настораживающей, она впилась как надоедливая заноза прямо под ноготь, но ни на мгновение не остановила его руку.

Стража сомкнула кольцо. Несколько горожан бросились было к выходам с площади, но ворота уже закрывались. Город Мёртвого Колокола привык считать мёртвых сотнями — чем этот раз отличается от другого?..

На балконе над площадью появился молодой жрец с ритуальным колокольчиком в руке.

— Граждане! — закричал он, и голос его высоко звенел от старательно сдерживаемого страха, — Не поддавайтесь панике! Это всего лишь небольшое недоразумение! Все выходы закрыты до восстановления порядка! Стража! Стража Колокола — сомкнуть второй круг!

Северин рассмеялся. Негромко, почти весело.

— Всего лишь недоразумение, — повторил он со вкусом, будто пробуя фразу вкус, — Лучшего названия для вашего Бога и придумать нельзя.

Молодой жрец побледнел, но колокольчика не выпустил и продолжал звонить с прежним упорством. Тонкий, пронзительный звук резал слух, точно игла, и заставлял ныть зубы. Голоса в клинке отозвались на него немедленно, каждый по-своему: жрец внутри Нарушителя Цикла принялся молиться громче, будто этот звук напоминал ему давно забытую дорогу домой; палач взвыл; пойманный страж захлёбывался собственным именем, повторяя его снова и снова, точно боялся забыть.

Северин уловил в этом ещё одну важную истину: Белая Бездна по-прежнему могла тянуть к себе уже пойманных, пусть и не могла вырвать их разом. Однако, оно могло их тревожить, заставлять скрести по стенам новой тюрьмы, как скребётся крыса, оказавшись в ловушке.

Проклятый князь искал в Нарушителе Цикла инструмент победы, который позволит побороть врага, а по итогу обрёл клинок, который каждый миг его собственного существования превратил в войну, бесконечную войну с самим собой.

Вампир отступил в тень у основания арки, но не растворился в ней полностью — белый камень площади сопротивлялся тьме с неожиданным упрямством, а тонкий колокольный звон жреца резал её на неровные клочья. Но между палаческими столами, под помостом, у чаш и крюков, между разбросанными телами всё же хватало тёмных промежутков, годных для его магического искусства. Он скользнул в один из них, вынырнул из другого — и оказался за спиной стражника с взведённым арбалетом.

Удар! и пятый голос заверещал внутри Нарушителя.

— Не туда! Не туда!

Северин вздрогнул, потому что вместе с криком в него хлынуло чужое воспоминание: женщина месит тесто у очага, маленькая девочка прижимает к груди деревянного волка. Всё это освещает тёплый, домашний свет от печи. Затем — тот же арбалетчик хохочет на казни человека, не сумевшего расплатиться по долгам.

Воспоминания приходили сами, вслед за каждой пойманной душой, но не цельными картинками, а острыми противоречивыми осколками. Во всех этих людях не было чёткого разделения на чёрное и бело. Палач мог смеяться над казнёнными на площади, а дома быть заботливым отцом для своих детей. И это раздражало Северина сильнее, чем сами крики пленников, ведь места для чистой, спокойной ненависти к убиенным оставалось всё меньше и меньше.

Трое стражей одновременно бросились на него: один — с сетью, двое других — с короткими мечами наперевес. Первый бросил сеть, но Северин рассёк ее клинком надвое прямо на подлёте. Проклятый князь рванул стража на себя, вынырнув из тени арки прямо перед ним и вогнал Нарушитель Цикла ему в живот снизу вверх. Лезвие вышло из-под лопатки. Нить души появилась мгновенно, дрожащая, готовая к похищению. Нарушитель забрал своё. Второго стража он ударил уже точнее, без прежней спешки. Клинок вошёл под рёбра, рукоять дрогнула в руке, живая ещё душа рванулась было прочь, но Северин вцепился в неё всем своим существом, не позволяя ускользнуть.

Голоса мёртвых заполняли клинок бранью и проклятиями — грубыми, беспорядочными, честными в своей ярости. Третьему стражу он попросту сломал шею голыми руками — и в тот же миг понял свою ошибку: душа ушла вниз раньше, чем Нарушитель Цикла успел коснуться тела, оставив его ни с чем.

Белая Бездна вздохнула где-то под площадью — протяжно, удовлетворённо, — и Северин разглядел в этом вздохе насмешку над собой. Необходимо было перехватить инициативу, поэтому Северин устремился к балкону. Туда, где обосновался жрец с колокольчиком, призывавший к порядку. Увидев это, тот поторопился отступить, а побег его прикрывали храмовники в белых плащах. Это уже были не обычные стражи, а люди Белой Бездны, следовательно, владели оружием, укреплённым серебром. Эти пока ещё держались крепко, без всякой паники на их лицах. Пока… Фанатик, как известно, уверен в своих силах и стоек ровно до того момента, когда ему снисходит откровение: его Бог не сможет спасти его жизнь.

Один из них поднял белый фонарь, другой стал раскручивать длинную цепь с крючьями, позвякивающую при каждом движении. Северин остановился у подножия балкона.

— Не подходи, гниломразь! — произнёс храмовник с фонарём, — ты стоишь своими мерзотными ногами на площади города, в котором всякая смерть по праву принадлежит нашему Богу. Даже твоя. Осознай собственное убожество, склонись и дай умилостивить тебя!

— Здесь, перед тобой, есть только одно божество — это я. Почему бы в таком случае тебе не преклонить колени, плешивая собака? — крикнул Северин в ответ.

— Я — капитан храмовников Церкви Белой Бездны. Не в моих правилах кланяться неупокоенным трупам!

Цепь взвилась и полетела вниз. Северин не стал уклоняться — поймал её на клинок нарочно. Крючья тут же обвили Нарушитель Цикла, и по чёрному металлу разлилась белая, жгучая магия, от которой у князя на мгновение потемнело в глазах. Голоса внутри меча разом вскрикнули:

— Да! Да! Тяни нас к свету!

Северин улыбнулся и потянул, вот только тянул он не души к свету, а цепь на себя. Со всей силой. Храмовник плохо знал излюбленные приёмы вампира и явно не ожидал, что его самого потянут вниз. Бедняга перелетел через невысокую каменную ограду балкона и грузно рухнул на помост. Кости его сломались от удара, но он ещё дышал, цепляясь за жизнь. Когда Северин демонстративно вонзил Нарушитель Цикла ему в грудь, всё было кончено. Ещё одна душа оказалась в темнице.

Белый фонарь ударил сверху белым столбом света. Северин вскинул руку, заслоняясь, но свет всё равно обжёг лицо. Он отшатнулся. Храмовник с фонарём спрыгнул на нижнюю площадку, держа перед собой светильник, точно щит, — и молодой жрец за его спиной всё звонил и звонил в свой малый колокольчик, не переставая ни на мгновение.

Северин понял: прямой удар здесь не пройдёт. Он ощутил вокруг себя весь город разом — тела на помосте, кровь в желобах, тени под палаческими столами, страх толпы за оградами, запертые ворота, ведущие наверх лестницы, дома плакальщиц за углом, лавки, торгующие письмами приговорённых. Мёртвый Колокол был устроен для смерти обрядовой, размеренной — но не для настоящей битвы. На площади было слишком много вещей, созданных руками людей, свято убеждённых, что умирать здесь будут только те, кого приговорил суд Белой Бездны.

Он ударил ногой по ближайшему палаческому столу. Тяжёлая доска с грохотом опрокинулась, инструменты рассыпались по камню. Храмовник с фонарём невольно скосил взгляд на шум — и этой доли мгновения хватило, чтобы Северин метнул в него один из подобранных крючьев. Целился он, однако, не в самого храмовника, а в его фонарь.

Белый плафон треснул. Свет вспыхнул ярче прежнего, но на один краткий миг утратил форму и расплылся бесформенным пятном. Этого хватило с избытком.