Клинок был разборчив — той особенной разборчивостью, что даётся лишь существу, пережившему достаточно веков, чтобы перестать довольствоваться первым, что подвернётся под руку. Нарушитель не принимал случайной смерти, ведь такая смерть годится разве что червям. Не принимал он и жертвы, убитой в слепой ярости: кровь, пролитая в гневе, портится в жилах быстрее, чем вино, забытое на солнцепёке, от которого после этого остаётся только горечь. Клинку нужна была душа, которую Северин отнимет у Белой Бездны осознанно, глядя ей — если у бездны есть глаза — прямо в лицо, точно понимая, чего это будет стоить.
Не уничтожить душу, а украсть. Разница между этими двумя словами была для Северина не тоньше волоса, но и не грубее пропасти — она была всем, ради чего он всё ещё существовал.
Город просыпался неохотно, как просыпается всякий человек, которому нездоровится: сначала ударил малый колокол, потом второй, более низкий, будто вторя первому, потом третий — и с этим третьим ударом над крышами разлился тот особый сумрачный свет раннего утра. Утреннее очищение началось в срок, как всегда, столетие за столетием, с тем упрямым постоянством, с каким тикают часы в заброшенном доме.
Северин был рад этой пунктуальности так, как радуются старому знакомому, чьи сюрпризы и недостатки давно перестали удивлять.
— Этот город так услужлив!.. — произнёс он вслух.
Он не поднимался на поверхность из ямы по лестнице — обратно он скользил, растворившись в тенях. Нарушитель Цикла не противился этой метаморфозе и без всяких проблем поддавался магии Северина. Кости, устилавшие дно ямы слоем в человеческий рост, шептали ему вслед имена — не все разом, не хором, как раньше, а теперь уже вразнобой. Нерик, Эдран, Мара… Все украденные у него души стояли за его спиной плотной вереницей, безмолвной свитой, которую он давно перестал пересчитывать, потому что счёт этот был счётом его собственных поражений, а поражения, в отличие от вина, не становятся слаще с годами.
Когда Северин вышел через нижнюю дверь под помостом, казнь уже началась. Утренняя площадь была скупа на зрителей: утром очищения стоили дешевле, чем вечером, и приходили на них не за зрелищами, а по нужде — родственники бедных; жрецы в серых рясах, пахнущих ладаном и воском; пара торговцев письмами, коротавших время до открытия лавок; мальчишки-подручные при палачах, давно привыкшие к виду отрубленных голов.
Главный палач стоял прямо под Колоколом — не тот исполинский, обозный очиститель, чьё имя гремело по всей провинции и которого Северин истыкал копьями, а другой, главный палач Мёртвого Колокола. Это был сухой, жилистый человек с лицом обыкновенного ремесленника. В руках он держал длинный меч, прекрасно отполированный, а перед ним, на камне, истертом тысячами людей, стоял старик, обвинённый в укрывательстве должника — преступление, за которое полагалась смерть.
Жрец оглашал сведения нараспев, тем особым голосом, которому годами учат в семинарии:
— Имя очищаемого… — начал он, важно косясь на бумагу.
Северин ступил на помост, не таясь. Из-под тени капюшона Волчьего Траура сверкали багровыми огнями глаза. Руки свои он обмотал рваньём, найденным ещё в яме, иначе солнце спалило бы его заживо. Люди не сразу заметили его: многие из них смотрели в пол. Первым обернулся мальчик-подручный при палаче. Он увидел бледное, почти фарфоровое лицо, чёрный кафтан, рассечённую надвое золотую голову волка на вороте и тёмный меч в руке. Мальчик открыл рот, чтобы набрать воздуха и закричать, но Северин приложил указательный палец к своим губам, дав понять, что лучше этого ему не делать.
Жрец, ничего не замечая, продолжал петь литанию:
— …после звона будет упокоено в милости Белой Бездны…
Палач поднял меч движением, отточенным годами до автоматизма. Северин подошёл сзади, неторопливо, спокойно, и произнёс одно только слово, тихое и от того слышать его было жутко:
— Эй, палач.
Палач не ожидал этого и обернулся, почти в то же мгновение. Он успел выдохнуть лишь начало вопроса:
— Кто…
Нарушитель Цикла вошёл ему под рёбра мягко и легко. Тёмное лезвие скользнуло сквозь плоть и на одно долгое мгновение вся площадь Мёртвого Колокола замерла от удивления, будто видела здесь смерть первый раз в своей жизни.
Палач выдохнул медленно и тяжело, его меч выскользнул из ослабевших пальцев и упал на камень с металлическим, почти музыкальным звоном. Глаза его расширились от ужаса: такой привычный путь вниз, в который он отправлял казнённых, теперь полагалось пройти и ему самому. Северин держал его на клинке, как коллекционеры держат свою первую бабочку на булавке — бережно и ласково, и так же ласково, насколько мог, сказал ему:
— Смотри, плешивая собака, смотри на меня, — и потом, уже крича, продолжил, — Все смотрите! Он не отправится к Помойной Белой Яме, теперь он принадлежит мне! — и он впился в его шею так, что кровь брызнула наружу.
Северин внимательно наблюдал за тем, как душа медленно потянулась к Нарушителю Цикла прямо из раны палача. Характерный желоб на его лезвии как будто стал чуть шире, принимая её. Душа заметалась в этом желобке, пытаясь покинуть его, освободиться и уйти, но Нарушитель Цикла не позволил ей этого сделать. Северин сжал рукоять и решительно заявил, глядя вниз, на землю.
— Чувствуешь? Теперь они мои. Все! — сказал он.
И душа растворилась в клинке так же быстро, как воздух растворяется в лёгких живого человека. Палач закричал, уже будучи мёртв, и в этом крике было столько животного ужаса, что люди из толпы начали падать в обморок. Все они видели, что рот палача при этом был закрыт, а это значит, что вопль издало ничто иное, как его душа. Значит, убийца не обманывал их. Палач оказался заперт внутри Нарушителя, и эта мысль оказалась для них куда страшнее самой смерти, ведь сама по себе она отменяла единственное утешение, которое смерть до сих пор предлагала человечеству — растворение в покое Белой Бездны.
Люди на площади не знали, что им делать. Ветер метал листы писца, с открытым ртом наблюдающим за тем, что происходит. Жрец пятился назад, выставив перед собой чашу с пеплом. Это было бессмысленно, но от ритуальной привычки так быстро не избавиться. Он шептал, не узнавая собственного голоса:
— Ч-что ты сделал?!
Северин повернул к нему лицо — бледное и спокойное.
— Лишил вашу тварь пищи.
И вдруг, будто подтверждая слова Северина, Мёртвый Колокол ударил сам. Никто не дёргал за цепь. Звук вышел кривым и как будто злым — он не разлился над городом привычной бархатной волной, а споткнулся в самом воздухе прямо посреди звучащей ноты и звук перешёл на высокий скрежет. Возникло ощущение, что колокол испытывает муки. Птицы разом сорвались с крыш и черепичных карнизов, будто спасались от неминуемой беды. Люди на площади попадали на колени — их ноги от страха перестали держать вес их собственного тела.
Колокол ударил во второй раз, и на его чёрном с белыми прожилками боку появилась трещина. Тонкая, почти незаметная человеческому глазу, не толще девичьего волоса. Но Северин её видел. Белая Бездна тоже её видела — потому что из-под площади поднялся не привычный вампиру вздох, а рык, низкий и утробный. Это был первобытный звук, каким кричит зверь, у которого впервые за долгие сытые годы отняли положенную ему пищу. Сытый бог, привыкший к ежедневным жертвам, в мгновение забыл о всей своей доброте и тут же явил миру своё истинное лицо — лицо чистого древнего голода, алчущего только одного: поглотить все души без остатка.
Северин поднял Нарушитель Цикла над головой. Клинок в его руке казался людям темнее самой ночи. Внутри лезвия метался первый пленник — палач бился о тёмное железо, точно мотылёк о стекло лампы, не понимая, почему не растворился в вечности. Люди не видели этого, но Северин чувствовал и слышал его. Северин слушал его крик — крик, который будет звучать в нём отныне вечно, — и улыбался. Наконец-то хоть одна душа была отобрана у безжалостного подземного опарыша, распухшего от лени и сытости!
— Теперь, — сказал он всем, всему миру, — мы начнём говорить на равных!
Трещина на боку Мёртвого Колокола становилась шире с каждым мгновением — она медленно расходилась по его поверхности, словно весенний лёд трескался на реке, где-то далеко, в Дорнхольде, за много лиг от этой площади, мёртвые слуги, стоявшие недвижной стражей у ворот крепости, одновременно повернули головы к югу. Они услышали подлинный глас своего Повелителя.