За поворотом глинистой колеи выросла дубовая арка — ворота «Слободы Святого Корня».

Вход в поселок преграждал двойной частокол из массивных бревен. Поселок был построен над сетью крытых траншей, в которых культисты выращивали «навьи клубни» — бледную корневую губку, пропитанную болотным газом. По всему периметру слободы стояли вековые дубы, утыканные сотнями медных трубок, по которым в бочки капал ядовитый древесный сок.

Едва Броне-Буханка затормозила перед шлагбаумом, из ворот высыпали жители. При виде бронехода слобожане с молитвенным истовством повалились на колени прямо в жидкую глину.

— Спаситель пришел! — запричитали бабы, бившись лбами о мерзлые корни. — Святой Корень услышал молитвы!

Святогор чуть прищурился. В фанатичном шепоте и глубоких поклонах пробивалась не просто богомольность, а тупая, холодная, безумная преданность. Так смотрят люди, полностью отдавшие свой разум чужой воле.

— Крепко их Мора прижала, — тихо прохрипел через фильтр дед Никифор.

— Не расслабляться, — отрезал Святогор. — Марья, струномет на взвод. Тимка, сиди за переборкой.

Из ворот, опираясь на резной посох из дубового корня, медленно вышагнул Староста. Это был тощий, сгорбленный старик в длинном балахоне из прессованного мицелия. Его голову покрывала густая седая куделя, а на лбу темнел глубокий, выжженный знак — переплетенный корень.

— Приветствуем заступников Светлых! — заговорил старик. Голос его был тихим, шелестящим. — Я Наставник Саворий, пастырь Слободы Святого Корня. Беда у нас, господин Ловчий! В глубокой Черной Дубраве засел Древосечец! Тварь Моры, из вековых пней да мерзлых костей слепленная! Три недели как соковарцев наших режет! Слобода без купеческого обмена гибнет!

Девушка с подносом подалась вперед, протягивая обрывок окровавленной кожаной куртки. На грубой коже виднелись глубокие, рваные борозды.

— Убейте Древосечца, Светлый Ловчий! — слезно умолял Наставник. — За ценой не постоим! Отдадим всё, что за зиму накопили!

Староста достал пухлый замшевый мешок. Внутри маслянисто заблестел южный янтарь-смоляк — редчайшее сырье для плазменных чипов. Сверх янтаря Саворий посулил две бочки очищенного смоляного дегтя.

Цена за одну тварь была сумасшедшей.

Святогор взглянул на янтарь, затем на зеленоватый каравай в руках девки. — Контракт беру. Но хлеб-соль оставь своим. Устав Гильдии запрещает принимать пищу на чужих заставах до исполнения подряда.

В желтоватых глазах Наставника на долю секунды проскочило странное, судорожное подергивание.

— Закон Тракта — святое дело, барин! — со смирением произнес Саворий. — Загоняйте свою стальную колесницу во внутренний загон. А завтра на рассвете мои соковарцы выведут вас к логову Древосечца.

— Загоняй, Никифор, — скомандовал Святогор.

Тяжелые воротные створки из мореного дуба за их спинами закрылись с глухим, костяным клацаньем засовов. Ловушка начала медленно сжиматься.

Внутренний загон слободы походил на глубокую каменную яму, обнесенную частоколом.

— Оружие при себе. Выходить по двое, — тихо скомандовал Святогор, заглушая рацию. — Смотреть в оба.

Первыми из машины вышли Марья и Тимка с пустым ведерком. Девушка подошла к срубу колодца, а ее глаз под оптическим окуляром сканировал слобожанок. И тут Марья заметила первую улику.

В слободе не было ни одного старика или старухи. Самым старшим здесь казался сам Наставник. Остальные жители были не старше тридцати пяти лет.

Вторая улика всплыла секундой позже. Молодая девка, что выносила каравай, закатала рукав балахона. На ее белом левом запястье Марья разглядела три ровных, тонких, темно-фиолетовых шрама. Это были не случайные порезы. Это были аккуратные, глубокие следы от регулярных ритуальных надрезов для сбора крови.

— Святогор, — шепнула Марья, возвращаясь к Буханке. — В слободе нет стариков. И у всех баб запястья исполосованы. Кровь цедят.

Вторую и третью улику взял сам Святогор. В центре загона стоял «корневой столб» — гигантский дубовый кряж, густо замазанный белой известью. Святогор остановился у столба, словно поправляя сапог. Носком сапога он незаметно сковырнул свежий слой побелки. Под белой известью чернела толстая, въевшаяся в дерево корка застарелой, запекшейся человеческой крови.

Затем Святогор подошел к скамье у ворот, где Саворий оставил тот самый «хлеб-соль». Ловчий незаметно отщипнул крошку от темно-зеленого каравая. Приблизил к линзе окуляра. Микрореле застрекотало. Мука из навьих клубней была обильно перемешана с мельчайшей пыльцой «Сонницы» — ядовитых спор Моры. Попадая в желудок, эта пыльца не убивала, а за двадцать минут намертво парализовала мышцы, оставляя разум в сознании.

Четвертую улику добыли Никифор и Тимка.

Дед орудовал ключом у задних колес, а Тимка с фонарем залез под днище — проверить натяжение рессор. Вдруг пацан услышал шорох. Он резко крутанул фонарь. В белом луче вспыхнули испуганные глаза двух слободских парней.

Один держал деревянный кронциркуль, замеряя толщину броневого листа, а второй пытался забить в выхлопной патрубок глушителя сухой дубовый клин.

— Ах вы сучата! — гаркнул Никифор, вылезая из-за колеса с двухпудовым ключом наперевес.

Парни с визгом бросились наутек.

— Смотри-ка, барин, — дед показал деревяшку Святогору. — Хотели выхлоп забить, чтобы мы ночью от угарного газа задохнулись!

К ночи экипаж заперся внутри Броне-Буханки.

— Картинка сложилась, — ровным, ледяным голосом произнес Ловчий. — Никакого дикого «Древосечца» в лесу нет. Древосечец — это их идол. Древняя тварь Моры, которой эта слобода поклоняется.

Они не воюют с Навью — они с ней торгуют. Скармливают идолу проезжих купцов и своих стариков. А бабы отдают кровь, чтобы сок в дубах не сох.

— А янтарь? — спросил Никифор.

— Наживка. Сначала хотели усыпить нас спорами в хлебе. Не вышло. Завтра они поведут нас в лес «на охоту» и у логова идола ударят в спину.

— Взрывать их надо! — зло шепнул Никифор, сжимая кулаки. — Завести дизель да разнести их ворота факелометом!

— Нет, — отрезал Святогор. Его глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем. — Уходить не будем. Завтра мы пойдем в лес. Но ловушка сработает в другую сторону. Мы примем их «охоту». И выжжем этот культ до самого корня.