К исходу третьих суток пути северный бетонированный Тракт окончательно сдал свои права.

Бескрайние снежные равнины и вековой полярный ельник остались далеко за спиной. Снег под колесами Броне-Буханки больше не хрустел сухим крошевом — он таял, превращаясь в грязную, нездорово-серую кашу. С неба вместо ледяной крупы повалила тяжелая, мокрая морось.

А за сороковой верстой перед машиной выросла глухая, темная стена.

Чернолесье.

Огромные вековые дубы и мореные сосны уходили кронами в низкое, свинцовое небо. Здесь, на южной границе Севера, вечного мороза не было. Но воздух, врывавшийся в дефлекторы кабины, пах совершенно иначе. В нем смешались тяжелый дух прелой, полусгнившей листвы, сырой черной земли, болотного купороса и чада от растопленных смолой печей.

Усиленная подвеска Буханки гулко отрабатывала глубокие колеи. Шипованные цепи с чавкающим визгом вгрызались в мокрую глину. Но внутри стального брюха бронехода по-прежнему стоял живой, домашний уют.

Чугунная буржуйка в центре салона гудела ровным жаром. В кузове пахло смолистым сосновым дымом, жареным салом с чесноком и парящим брусничным сбитнем.

На низкой лавке у печи сидели дед Еремей и юнга Тимка. Старик-следопыт показывал пацану сложную вязь фельдъегерских узлов.

— Смотри, Тимка, — наставлял Еремей. — Этот узел «Петля Свири» кличут. Если тубус с почтой этим узлом затянешь — ни на ухабе, ни в бою не сорвется. А дернешь за свободный конец — и в секунду распустится. Понял?

— Понял, дядька Еремей, — серьезно кивал пацан, повторяя движения старика. — «Петля Свири». Я запомню.

Марья сидела напротив, набивая калеными болтами суконные планшеты для струномета. Девушка ловко смазывала каждый стальной наконечник густым веретенным маслом, чтобы металл не ржавел от южной сырости.

Дед Никифор, подкручивая ключом зажим на факеломете, поглядел на Еремея: — Что же ты, Еремей, с нами дальше на Юг не идешь? У нас в Буханке тепло, солярка есть, каша всегда горячая. Прокатился бы с нами до самых Слобод!

Еремей качнул седой головой и вздохнул, подкладывая в печь кусок угля: — Нет, Никифор. Отвоевал я свое. На Севере Стынь честная — она морозит. Заснул — и нет тебя. А за Белозерском Черные Дубравы лежат. Там Южная Навь. Мора.

— А чем Мора хуже Стыни? — подал голос Тимка, не отрываясь от узла.

— А тем, юнга, — тихо ответил Еремей, — что Мора не морозит. Там сырость вечная, болотный газ да ядовитые споры. Навь там в плоть корни пускает. Человек еще живой ходит, а внутри у него уже опята проросли да лианы кости скрутили. Ну её к бесу! Я лучше в Белозерске на пристани избушку срублю, сети чинить буду да молодым следопытам науки передавать.

Святогор молча слушал их разговор, уверенно ворочая тяжелый штурвал. Ловчий полез за пазуху, достал потайной замшевый кошель и высыпал на доску стола тяжелую стопку серебряных монет.

— Твоя доля за Острог, Еремей, — отрезал Святогор. — Пятьдесят серебряных целковых.

Старик-следопыт замер. На его глаза навернулись слезы. — Барин… Да где ж это видано, чтобы за одну вылазку столько платили? Мне этих денег на пять лет сытой жизни хватит!

— Ты вывел нас к коллектору, Еремей, — ровно ответил Святогор. — На Тракте за честную работу платят честным серебром. Забирай.

Еремей бережно сгреб монеты в суму, низко поклонившись: — Спасибо, барин. Век за тебя Перуна молить буду.

К полудню лес расступился. Броне-Буханка выскочила на высокий береговой яр, и перед героями открылся Белозерский Полис.

Город-крепость возвышался на южном берегу свинцово-серого Белого Озера. Гигантские внешние стены из мореного дуба, стянутые толстыми полосами железа, уходили прямо во вспененную талую воду. У причалов покачивались сотни паровых фелюг и барж. Со стороны Нижнего Посада доносился непрерывный гул: крики торговцев, свистки паровых кранов, стук молотов.

На Северной Заставе стояла длинная очередь из подвод. Дежурные стрельцы в стеганых зеленых кафтанах поверх легких кирас и в кожаных респираторах окружили Буханку. Старший смены, грузный десятник с усами в табачной гари, подошел к водительской двери:

— Стоять, повозка! — рявкнул он. — Белозерский Полис. Укажите цель въезда и сдайте тяжелый калибр!

Святогор опустил бронестекло. Выпростал руку с перстнем Ловчего.

Десятник прищурился, рассмотрел герб Громовых, и его наглый тон моментально сменился уважительным гулом: — Господин Ловчий… Из северных секторов прорвались? Говорят, на Беломорском Тракте Стынь лютовала?

— Стынь выжжена, — отрезал Святогор, протягивая въездную грамоту. — Едем в Подворье Следопытов. Сдать трофеи, сбросить пассажира, докупить солярку.

Десятник торопливо оттиснул штамп: — Проезжайте, ваше благородие. Въездной сбор с Ловчих Рода Громовых не взимается.

Шлагбаум поднялся, и Броне-Буханка въехала на шумные улицы Белозерского Посада.

Старый Посад Белозерска оглушил их гулом и запахами. Здесь пахло копченым сигом, сырыми дубовыми опилками, горячей смолой, рыбой и угольной гарь.

Святогор затормозил у двухэтажного здания из дикого серого камня под резным навесом. Над воротным проемом висела выкованная из чугуна голова белого медведя. Подворье Северных Следопытов.

— Приехали, Еремей, — сказал Святогор, заглушая дизель.

Они вышли из машины. Тимка помог деду Еремею снести его нехитрый узел с одеждой. Старик-следопыт замер у тяжелых дубовых дверей. Пожилой приказчик, приняв от Еремея плату в три серебряных целковых, занес его имя в реестр и выдал латунный ордер на малую избу у Нижней Пристани.

Еремей повернулся к экипажу Буханки. Старик подошел к Тимке. Полез за пазуху и достал из-за отворота тегиляя резной амулет из мамонтовой кости на кожаном шнурке.

— Держи, юнга, — тихо молвил Еремей, надевая амулет на шею пацана. — Это мне еще отец передал, когда я на Вятский Тракт в первый раз вышел. Она от Стыни и Моры бережет. Носи и отца помни.

Тимка сжал теплую кость пальцами, глотая подступивший к горлу ком. — Спасибо, дядька Еремей…

Еремей поочередно пожал руку деду Никифору, сурово кивнул Марье и низко поклонился Святогору: — Живы будьте, Ловчий. Пусть Перун вашу коробку на всех Трактах бережет.

— Живи спокойно, Еремей, — ровно отозвался Святогор.

Старик повернулся и скрылся за дубовыми дверями Подворья.

Тимка смотрел ему вслед, крепко сжимая амулет. Пацан оглянулся на Броне-Буханку, на Марью, Никифора и Святогора. В его глазах больше не было тоски сироты. На этом причале пацан окончательно понял: его настоящий дом — это закованный в сталь бронеход, а его семья — эти три суровых человека.

— На Купеческий Рядок, — скомандовал Святогор, прыгая за штурвал.

На Купеческом Рядке Белозерска Святогор выгодно сбыл трофеи с буеров: катушки, патрубки и радиоприемник. Купец отсчитал Ловчему сорок серебряных рублей. Теперь у них было три золотых и двести семьдесят серебряных монет.

Но закупки под южный поход потребовали серьезных трат. В Черных Дубравах правила Мора — влажная Навь, славящаяся ядовитыми спорами. По законам Тракта обычная резина там сгнивала за две недели.

Дед Никифор в зелейной лавке взял пять банок противогрибкового дегтя с серным мылом и воском. Святогор закупил четыре противоспоровых респиратора. Марья — два мешка сухого угля, три десятка каленых болтов и пару банок пушечного сала. На заправочной эстакаде баки и бочки на крыше залили под горловину чистейшей смоленской соляркой.

Закупки обошлись в двадцать пять серебряных рублей.

К полудню Броне-Буханка стояла укомплектованной и готовой к броску на Юг. Но когда Святогор направил машину к Южным Воротам, выезд с Купеческого Рядка перекрыли.

Поперек дороги встали трое мытных стрельцов с тяжелыми самопалами, а из будки Мытни вышел сам Приказчик — грузный, плешивый мужик в засаленном бархатном кафтане.

Приказчик подошел к капоту Буханки, похлопал тростью по таранному отвалу и глухо сплюнул под колеса: — Стой, повозка! Приказчик Мокей. Вы с Севера приперлись, хабар на Купеческом Рядке сбыли, а «Северный Трофейный Налог» в казну не внесли! Сверх того — на машине установлено неучтенное огнеметное и арбалетное орудие! Гони сто рублей серебром, или сдавайте факеломет и струномет на хранение! По закону Белозерского Посада задерживаю!

В салоне Буханки наступила звенящая тишина.

Дед Никифор через верхний люк бесшумно навел ствол факеломета точно в грудь Приказчика. Марья припала к боковой бойнице, наставив стальной наконечник каленого болта точно в сальную шею чиновника. Тимка подал ей из ящика второй запасной планшет.

Святогор плавно отжал бронедверь и вышагнул на подножку. Он не стал выхватывать меч. Он просто стоял — закованный в стальной тегиляй, огромный, спокойный и холодный. На его правой руке тускло блеснул перстень Рода Громовых.

Святогор полез за пазуху и достал латунный кодекс — «Устав Имперского Тракта».

— Выпуск четырнадцатый, артикул второй, — голосом, похожим на хруст ломающегося льда, произнес Святогор. — «Гильдейские Ловчие Высших Родов с Воеводскими прогонными грамотами освобождаются от всех местных, Посадских и Мытных сборов на территории Империи».

Святогор сделал шаг с подножки. Мокей инстинктивно отшатнулся.

— Попытка вымогательства серебра у Ловчего Рода Громовых при исполнении, — продолжал Святогор, шаг за шагом приближаясь, — по Артикулу сороковому карается смертью на месте. Без суда и Вече.

Святогор положил ладонь на эфес плазменного кладенца. Щелчок контактора. Клинок отозвался сытым, угрожающим, низким гудением. Синее плазменное марево слабо осветило испуганное лицо Приказчика.

Трое мытных стрельцов, разглядев перстень и плазму, с поспешностью опустили самопалы и уперлись спинами в бревенчатую будку.

— Ваше… ваше благородие… — у Мокея подкосились колени. — Простите зазря! Недоглядели!

— Печать на прогонку, — отрезал Святогор.

Приказчик дрожащими пальцами шлепнул гербовую печать на Прогонную Грамоту.

— Готово! Проезжайте свободным ходом! — зазаикался Мокей.

Святогор забрал грамоту, выключил клинок и запрыгнул за штурвал. Шлагбаум со скрипом пополз вверх.

Дизель Броне-Буханки взревел. Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил за Южные Ворота.

И сразу за чертой города бетонный Тракт оборвался.

Перед ними выросли Черные Дубравы. Огромные вековые дубы и мореные вязы смыкались кронами высоко над дорогой, полностью перекрывая дневной свет. Под колесами Буханки исчез асфальтобетон — началась раскисшая, глубокая, глинистая колея, испещренная огромными переплетенными корнями.

Мороз исчез. Вместо него в дефлекторы кабины ворвался тяжелый, влажный, теплый туман. Пахнуло прелой листвой, мокрой дубовой корой, болотным газом и едким, сладковатым духом Моры — южной Нави.

— Надеваем маски, — скомандовал Святогор.

Экипаж быстро натянул противоспоровые респираторы. Латунные коробки фильтров с углями и серебром защелкали клапанами.

Святогор переключил передачу на пониженный ряд, крепче сжал шипованный обод штурвала и направил двухтонный стальной бронеход в глубину сумрачного Чернолесья.