Линден заколебался, подумав, должно быть, что сейчас ему предложат запрещенные вещества, оружие или нелегальное устройство связи, но любопытство взяло верх. Старик долго перебирал содержимое карманов и поясной сумки, бормоча себе под нос; Линден уже начал терять терпение, как вдруг на длинной сухой ладони торговца сверкнул крошечный осколок пространства с россыпью созвездий. В то же мгновение Линдену показалось, что жаркое марево над ним и вокруг него свернулось и пропало, а сам он провалился глазами в глубокую прохладную синеву, исчерченную серебристыми линиями корабельных трасс.

— Лазурит, — сказал старик, и Линден оторвался от созерцания прекрасного в своем совершенстве кусочка горной породы.

— Нравится?

Линден не разбирался в камнях и не знал, какие из них относятся к драгоценным. Не знал он и о законодательном ограничении на добычу лазурита — он просто подумал, что этот камень было бы здорово положить на полку и время от времени брать в руки, чтобы и после выхода в отставку не забывать, как выглядит пространство из кабины корабля.

— Сколько же ты за него хочешь? — спросил Линден, снова всматриваясь в причудливое скопление мерцающих точек.

В ответ старик назвал такую цену, что Линден лишился дара речи. Как и большинство гражданских пилотов первого класса, он не жаловался на заработок и мог себе кое-что позволить, но затребованная торговцем сумма не укладывалась ни в какие рамки. Он даже засомневался, действительно ли камень ему хотят продать: может, внутри спрятано то, с чем пилоту грузового флота и государственному служащему не стоит иметь дело, даже если он не знает, что это такое?..

Видя его замешательство, старик опять завозился с сумкой и долго перебирал карманы, пока синий кусочек камня не скрылся в одном из них.

— Я знаю цену этой вещицы. Ни монетой меньше, — медленно проговорил старик. — Не согласен, гость города? Ступай своей дорогой.

— И пойду, я не сумасшедший! — возмутился Линден и отправился на поиски друга.

В отличие от напарника, Джону барахолка надоела сразу. От скуки он изучил выставленный на продажу слесарный инструмент и, не найдя ничего подходящего, пристроился покурить в безлюдном уголке. Неожиданно Джон заметил молодую женщину, сидевшую на ящике среди разного технического мусора. Ее волнистые черные волосы, сияя на солнце, падали на худые полуобнаженные плечи, а поза, наклон головы и бледное лицо, преисполненное страдальческой красоты, наводили на мысль о сумрачных строгих статуях, украшавших старинные соборы. Рессел, невольно тронутый безупречными и вместе с тем болезненными чертами незнакомки, перевел взгляд с лица и волос женщины на ее фигуру и вздрогнул. Он видел в жизни всякое, но сейчас явственно ощутил, будто под мокрую от пота майку влезла чья-то ледяная рука и постучала ровно между лопатками — да так, что холод в обе стороны пробежал по позвоночнику и проник под ребра.

Непристойно задранная юбка обнажала кремовое белье из тонкого синтетического волокна; ниже в глаза бросались уродливые хирургические швы на обрубках ног и надетые на эти обрубки дешевые, старые, плохо пригнанные, покрытые грязным налетом ржавчины с каплями смазки протезы.

«Бомбардировка при освобождении. Мне было два года», — значилось универсумом на дощечке, которую женщина держала на коленях. Джон высыпал все содержимое кошелька в стоявшее перед ней блюдце и, не оглядываясь, пошел прочь.

— Куда это ты так рванул? — поинтересовался догнавший напарника Линден.

— Тебе так хочется порыться в мусоре? На свалке за нашими ангарами это можно сделать бесплатно и без свидетелей. Только, боюсь, Анна тебя прикончит, если узнает, а комендант общежития напишет заметку в газету.

— Да хватит тебе уже, — чуть не обиделся Крау.

— Прости, Линден. Я устал от этого всего и не пойму, почему нас не вызывают в порт.

Линден внимательно взглянул на Рессела и решил вернуться к оставленному в кабине разговору.

— По-моему, у тебя все-таки болит колено.

Джон вздохнул. Они с Линденом дружили, а кроме того, у обоих имелась выработанная еще в войну привычка приглядывать за товарищами, поэтому Рессел так и не научился скрывать от напарника неприятности.

— Ты прав, болит. Но это не повод заводить речь о том, что я отлетал свое.

— У каждого из нас свой запас прочности, — рассудительно заметил Линден. — Даже наш «Громобой» окончательно сдал. Мы с тобой, старик, любим его и не хотим никому отдавать, но у трудяги давно износились все, что только могло износиться. Ничего, вот припишут тебя к новой машине, и перестанешь хандрить. Что бы ты выбрал, кстати, если бы мог?

— Боюсь, выбрать корабль мне не дадут, — подумав, отозвался Джон. — Я люблю старые грузовики, но в случае надобности смогу поладить и с новым. Меня больше волнует необходимость выбирать второго пилота.

— Пока к тебе не пихнули юнца, поговори с Рином, вы с ним сойдетесь характерами. Я слышал, он хочет уйти с тридцать второго. У них там какие-то свои разборки с новым капитаном.

— Про чужие разборки я, как обычно, ничего не знаю, — ответил Рессел — он действительно считал себя выше коллективных дрязг и не следил, кто с кем дружил, а кто был в ссоре. — Посмотрим. Рин тоже давно не юноша — вдруг и ему взбредет в голову выйти в отставку?

— После пятидесяти каждый имеет на это полное право, старик. А те, кто вроде нас с тобой, и еще раньше.

— Пожалуй. Однако не все к этому стремятся. Постой, я свяжусь с портом.

Пощелкав кнопками коммуникатора, Рессел получил автоматическое уведомление о том, что вылет их судна еще не назначен. Должно быть, диспетчерам поступила команда пропускать корабли с грузом первой и второй категорий срочности, тогда как строительные материалы относились к третьей. Код «Громобоя» занимал одну из нижних строчек таблицы с очередностью, и в ближайшее время никаких изменений не предвиделось. Мысль о том, чтобы провести еще несколько часов, страдая от жары и разгуливая по глухим переулкам Песочных Далей, едва не привела Джона в бешенство, и он коротко сообщил новости напарнику, не собираясь, впрочем, уговаривать того вернуться на корабль: сидеть до самого старта в горячем нутре звездолета с его неисправной системой кондиционирования Линден точно не согласится, а значит, кому-то из них придется терпеть.

Назначив на эту роль себя, Рессел понял, что идти дальше пока все равно не сможет, и присел передохнуть на облезлый парапет каменной лестницы, которая спускалась к развалинам приготовленного под снос дома, — его верхние этажи обрушились сами по себе, не дожидаясь начала работ. Вынув из рюкзака пустую фляжку, он раздраженно потряс ею и огляделся, но вокруг негде было взять воду, а возвращаться к колонке, откуда лилась зеленая жижа, он не стал бы и под угрозой расстрела.

— С тех пор, как нам выдали форму нового образца, я мерзну там, где холодно, и умираю от жары в такие дни, как сегодня, — пожаловался Линден. Пот стекал по его загорелому лицу и капал с подбородка на воротник рубашки. — Старая была не в пример лучше.

— Согласен. Зато эта меньше пачкается, — ответил Рессел; он и в перерывах между рейсами редко надевал другую одежду.

— Если уж они там, в порту, про нас забыли, нам надо чем-то заняться, — вслух подумал Крау. — Вокруг ничего интересного, обедать в третий раз попросту неприлично, да я и не хочу… Что предложишь, старик?

— Как что? Подраться с местными, угодить в пункт охраны порядка, сорвать вылет, ну и далее по списку — и твой выход в отставку станет поистине грандиозным. Разговоры о нем не умолкнут и тогда, когда ты будешь спокойно пить бормотуху в своем домике на Патее, заодно приютив у себя капитана Рессела, лишенного наград и отовсюду выгнанного с позором.

— Ну нет, бормотуху пить я не смогу, да и ты тоже: нам обоим придется пойти работать в соляные шахты, чтобы выплатить компенсацию государству, — расхохотался Линден. — Вообще-то я дрался на работе всего дважды.

— Трижды, — поправил Джон, — и один раз втянул в драку меня.

— А ты бросил бы старого товарища?

— Я бы заранее сдал нас обоих в охрану — тогда обошлось бы без крови и без такой уймы объяснительных, — убежденно сказал Джон, и Линден опять рассмеялся:

— Жаль, что в предыдущие два раза, когда мне приходилось драться, мы с тобой не были знакомы.

Обмениваясь репликами в подобном духе, они снова двинулись в путь. Неблагополучный район, дойдя до крайних пределов нищеты и разрухи, по мере приближения к порту возвращался к виду обычной промышленной окраины. Кварталы запущенных жилых построек сменились длинными складскими помещениями без окон, одноэтажными заводскими цехами, высокими каменными оградами. Прохожие теперь попадались редко, торговцы старьем и сомнительной снедью вовсе исчезли. В горячее небо устремилась тонкая башня подъемного крана. Издали доносился стук колес грузовой платформы и стрекот механических погрузчиков. На лесах перекрикивались строители.

— В детстве я хотел быть рабочим на кране, — сказал вдруг Линден. — А ты, старик?

— Меня никто не спрашивал, кем я хочу быть, но с отцом случился припадок, когда я сказал ему, что поступил в военку, — пробормотал Рессел и выругался: под ногу ему подвернулся брошенный кусок арматуры.

О своем решении поступить в училище боевого флота Джон сообщил отцу только после того, как узнал окончательный ответ приемной комиссии. Во время каникул он тайком сдал экзамены и прошел ряд обследований, а потом заявил, что не станет оставаться в школе на последний год, успешное завершение которого давало право на поступление в университет. Отца, уже тогда слабого здоровьем, от этой новости в буквальном смысле хватил удар. Придя в себя, он не разговаривал с Джоном до самого отъезда, поскольку возлагал на неплохо успевавшего в школе подростка совсем иные надежды. В те дни в доме стояла тягостная тишина — отец не выходил из кабинета, брат писал Джону записки с упреками, учителя пытались уговорить его остаться в школе, но, кто бы что об этом всем ни думал, младший Рессел покинул родные места, получил новую курсантскую форму и засел зубрить механику, динамику полета и устройство систем управления, чтобы через полтора года впервые самостоятельно подняться в воздух, а на четвертый год отправиться воевать. Брат, как и отец, так и не простил ему отказа от приличного образования, но иногда писал Джону письма — пока сам не попал в войска и не сгинул неизвестно где.

— Да, ты сегодня не очень-то твердо стоишь ногах, — озабоченно произнес Линден, видя, как Джон спотыкается на ровном месте. — Зря я потащил тебя на эту прогулку.

— Ладно уж, потерплю. Мне просто не двадцать лет, вот и все.

— Мне тоже, дружище. Вот поэтому-то я и хочу провести остаток уютных вечеров, который причитается мне по праву, под своей крышей и на земле.

Умолкнув и думая каждый о своем, они поравнялись с узким закоулком между двумя заброшенными складами и собрались было пройти мимо, как вдруг Линден придержал напарника за локоть.

— Смотри, Джон — странная же у них игра…

В тесном пространстве, ограниченном глухими бетонными заборами, среди пустых ящиков и контейнеров столпилась небольшая группа ребят тринадцати-четырнадцати лет. Лохмотья, босые ноги, худоба и давняя грязь выдавали в мальчишках настоящих бродяг. Не то из-за возраста, не то из-за дымящихся окурков в зубах и манеры держаться они здорово отличались от голодной и немытой, но в целом жизнерадостной детворы из трущобных кварталов, являвшей собой часть местного колорита. И если с мелюзгой хотелось поделиться едой или отдать им собранную по карманам мелочь, то при виде этой компании многие туристы, пожалуй, поспешили бы убраться подальше — да и местные наверняка не искали с ними встреч.

Линден и Джон, не сговариваясь, приблизились — медленно и тихо. Не замечая их, подошедших со стороны улицы, подростки занимались тем, что кидали камни в щербатую желтую стену. Стена принадлежала одному из складских корпусов и превращала закоулок в тупик. Недостатка в камнях не было: мальчишки подбирали щебень и осколки кирпича с земли, выламывали крупные булыжники из остатков мостовой.

Линден первым понял, что у стены, прижимаясь к острым ребрам неровно уложенных кирпичей, один против десятка малолетних бандитов, стоял ребенок — такой же оборванный, длинноволосый и грязный, он выглядел слабее и меньше остальных, и те почему-то не галдели, не смеялись, не выкрикивали ругательств, а лишь молча, сосредоточенно и зло швыряли в него камни, будто спеша исполнить заранее вынесенный приговор. Увесистые зерна щебня с треском ударялись в стену. Происходящее лежало за гранью всякой игры, но догадаться об этом с первого взгляда было нелегко.

Вот прижатый к стене мальчишка зашатался и присел, выдержав удар небольшим камнем, вот в плечо его врезался здоровенный булыжник. Хрупкая фигурка опрокинулась и на миг почти исчезла в желтой пыли. Подростки сделали шаг вперед, замыкая полукруг, — похоже, они намеревались добить упавшего.

— Не знаю, что здесь творится, но это уже слишком! — воскликнул Линден и бросился вперед.

Рессел, прихрамывая, последовал за ним. Рука его потянулась к неприметной кобуре на поясе — пилотам грузового флота в рейсах на территории, присоединенные по итогам Последней войны, полагалось носить оружие. Разумеется, Джон не собирался ни стрелять по бродягам, ни даже снимать пистолет с предохранителя, но в глухом каменном тупике творились настолько нехорошие вещи, что простое появление взрослых могло оказаться недостаточно убедительным. Однако беспризорники, завидев двоих мужчин в форме, побросали щебень, совместным усилием сдвинули один из громадных пустых контейнеров и мгновенно сбежали прочь сквозь дыру в заборе.

— В следующую секунду они бы его прикончили, — предварив эту фразу изрядным количеством ругани, сказал Линден. Он наклонился над лежавшим в пыли мальчишкой и выискивал пульс на его тонком запястье.

— Если его не прикончили, пока мы с тобой на это любовались, — хрипло сказал Рессел. Его коленный сустав гудел, как три пары двигателей «Громобоя» на взлете. Не думая о последствиях, Джон разом проглотил две таблетки анальгетика, грязными руками на ощупь вытряхнув их из пузырька, и только после этого взглянул туда, где полминуты назад вершилась непонятная казнь.

Мальчишка с запрокинутой головой лежал на осколках кирпича, окровавленный и бледный, весь покрытый пылью. Он действительно был младше своих обидчиков и давно голодал. Истощенное хрупкое тело прикрывали серые лохмотья, подвязанные веревкой. Джон взял у Линдена фляжку и полил водой мальчишке на голову. Сквозь тонкую, землистого оттенка кожу на виске проступила пульсирующая голубая жилка. Рессел коснулся длинных спутанных волос и брезгливо отдернул руку: среди присыпанных пылью прядей шевельнулось насекомое.

— Линден, он жив. И голова у него цела — по крайней мере, снаружи: я вижу пару старых царапин, и все. Вши у него есть, а вот открытой раны на голове нет. Откуда кровь?

Вдвоем они осторожно развернули лохмотья — некогда они были сшитой на взрослого грубой холщовой рубахой. Небольшой предмет выпал из складок и с тихим стуком ударился о камни. На левом плече мальчишки полыхала рваная рана.

— Вот откуда, — пробормотал Крау, — и, кажется мне, я знаю, за что его били.

У ног Линдена лежал кусочек лазурита, похожий на крошечный осколок пространства.