Энди бесшумно юркнул под груду постельного белья — похоже, он делал так всякий раз, когда кто-то проявлял интерес к его персоне.

— Рессел, вы это серьезно? — сдавленно спросил Петер.

— Вполне, — Джон вернулся за стол и сел на свое место.

С юноши в тот же миг слетела вся его ироническая легкость. Он схватился за горячую кружку, нервно отодвинул ее от себя и быстро заговорил:

— Да вы с ума сошли, Джон. Простите меня за грубость, но все ли у вас в порядке с головой? Депрессия, хроническая усталость, посттравматическое расстройство, присущие людям вашей профессии когнитивные искажения — это понятно, в вашей голове сейчас полный бардак, и все же… Вы хоть представляете, что вы хотите сделать?

— В общих чертах, — отозвался Рессел. — Для начала я хочу, чтобы мы оба улетели отсюда, и поскорее.

Петер с грохотом поставил на стол заварочную колбу. Металлические стенки отражали его вытянутое лицо с фиолетовой шишкой на лбу и пятнами румянца на скулах.

— Понимаю, вас впечатлило тоскливое будущее нашего юного друга. Но перемена места не решит ни одной из его проблем. Везде, увы, его ждет одно и то же, а именно — горстка равнодушных зануд с протоколом и казенное учреждение. Вы ошибаетесь, если думаете, что где-то к нему отнесутся иначе.

Рессел устало вздохнул и убрал со лба непослушную прядь.

— Петер, вы не поняли: я хочу забрать его с собой на ремонтную базу.

— Замечательно. И как вы до этого додумались?

— Долго объяснять. Я просто понял, что хуже нам обоим все равно уже не будет.

Ресселу не хотелось рассказывать о том, как в последние дни он пристально следил за мальчиком, по-своему понимая некоторые подмеченные детали: для этого ему пришлось бы углубиться в подробности собственной биографии. Он и в хорошем настроении редко бывал разговорчивым, а после встречи с комиссией и поисков сбежавшего мальчишки чувствовал себя слишком разбитым и опустошенным, чтобы тратить силы на болтовню. Рыжий беспризорник, поначалу вызывавший одно глухое раздражение, оказался не так прост, как представлялось Петеру, Наире или сотрудникам отдела образования. Энди вместе со всеми его странностями незаметно стал для Джона головоломкой, неизвестной знаковой системой, которая требовала расшифровки. Конечно, Рессел не мог сказать, что приблизился к ней, но ему удалось выявить в поведении ребенка закономерности, скрытые от постороннего взгляда. К тому же за истекшие два дня Джон обнаружил, что за ним тоже ненавязчиво наблюдают — они с мальчишкой оба изучали друг друга, не совершая резких движений. И вот теперь между ними установилось какое-то подобие взаимопонимания и даже симпатии, но убеждать во всем этом измотанного и разозленного практиканта Рессел не собирался — по крайней мере, сейчас. Линден — и тот, наверное, не понял бы. Да Джон и не сумел бы как следует объясниться.

— Допустим, — пробормотал Петер. — Ну а дальше?

Рессел не ответил. Юноша вскочил и стал ходить по комнате, похрустывая пальцами.

— Все, Рессел, хватит. Я беру мальчишку, отвожу его в школу, эти бюрократы увозят его куда следует, вы летите на базу, я иду заниматься своими прямыми обязанностями, а вечером — ужинать, мыться и спать, как все нормальные люди. Конец, поклоны, аплодисменты.

— Скажите им, что мы его не нашли.

— Глупости. Директор Нуба мне не поверит, а потом сама обойдет школу, поймет, что в здании никого нет, и поднимет тревогу. Весь город кинется его искать, в итоге мальчишку найдут у вас, а дальше он точно так же отправится в интернат, только вопросы у этих двух придурков будут еще и к нам с вами.

— У мальчика нет ни документов, ни имени. Фактически, если брать точку зрения государства, нет и его самого. Немногие свидетельства того, что он существует, — оформленная в медцентре карта, протокол мероприятия, на котором мы с вами присутствовали, и запись дежурного на проходной, фиксирующая число прибывших, — проговорил Рессел. — Когда мальчик улетит из городка, дежурный оставит еще одну запись, и количество проживающих в городе снова будет равно самому себе.

— Рессел, вас понесло. И понесло куда-то не туда.

— Носит пока что вас по моей комнате, а места в ней мало. Прекратите бегать кругами, — попросил Рессел.

— Я буду бегать по всему городу от радости, когда избавлюсь от этого мальчишки, — рассердился Петер.

Он упал на стул и принялся бессмысленно передвигать посуду.

Джон меланхолично улыбнулся.

— У вас появилась возможность избавиться от нас обоих. Я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Смотря что вам нужно.

Бывший капитан «Громобоя» серьезно заглянул юноше в глаза.

— Петер, я очень благодарен вам за все. Честное слово, я был бы рад, если бы мне не понадобилось больше ни о чем вас просить, но мне придется это сделать. Нужно удалить данные мальчика из больничной системы и сказать что-нибудь убедительное этим людям из отдела образования. В конце концов, им безразлично, забирать его или нет.

Петер почесал ушибленный лоб.

— Вы же понятия не имеете, как работают все эти службы. Думаете, можно просто удалить ненужные документы, и все, никаких проблем? Если бы.

Он помолчал и продолжил:

— Хотя, пожалуй, с этим ребенком проблем и не будет. Он все равно никому не нужен. Комиссии придется как-то объяснять безрезультатный вызов, но в их практике такое случается довольно часто. А вообще вы несете бред, и я, при всем моем к вам уважении, не собираюсь в этом участвовать.

Предметы на столе напоминали шахматные фигуры незадолго до конца партии. Рессел машинально переставил кружку и потер колено.

— Послушайте, Джон, — тихо сказал Петер, придвинувшись ближе к Ресселу и почти касаясь его руки. — Мы можем обсуждать что угодно, и все-таки через десять минут я выйду от вас вместе с мальчишкой, а еще через пять передам его дальше и пойду работать. Но я немного о вас беспокоюсь. В вашем состоянии люди редко принимают осознанные и здравые решения. Честно говоря, если бы для работы на ремонтной базе вам потребовался свежий допуск от медслужбы, я бы вам его не дал, и никто другой не дал бы тоже. Любой приличный врач отправил бы вас лечиться и отдыхать, пока вы ненароком не разнесли доверенную вам технику и всю эту базу к… ну, в общем, к полному концу.

Джон снова грустно усмехнулся. Свойственные юноше грубоватая прямота и непосредственность — вместе с количеством сигарет, совместно выкуренных за время знакомства, — настраивали на доверительный лад, и Рессел, который не хотел отвечать, неожиданно для самого себя заговорил о том, что беспросветно тяготило его с момента возвращения из последнего рейса.

— Никогда не думал, что давным-давно зажившая рана вдруг во второй раз испортит мне жизнь. Обидно, представьте себе. Меня четырежды серьезно подбивали, но я добирался до наших позиций и благополучно садился — я ведь умел и драться, и гореть, и падать, и делать вид, что нет уже ни меня, ни моей машины, и не боялся почти ничего. Всю войну без царапины. А тут какой-то осколок, да еще прилетевший на земле, по случайности. Я даже почти не хромал, и вот…

— В последние год-два вы летали только потому, что городская медслужба не слишком внимательно относится к переосвидетельствованию сотрудников с большим стажем, — сказал Петер. — Лично я бы вас списал. Жаль, но приходится это признать.

— Признаю. От этого не легче. Двадцать лет я прожил заведенным порядком, а теперь все пошло наперекосяк. Я улетаю на базу, чтобы восстановить этот порядок, понимаете?

— С трудом. Не кажется ли вам, что незнакомый ребенок, во всех смыслах запущенный и психически нездоровый, плохо соотносится с желанием вести упорядоченную жизнь?

Пока Рессел раздумывал над ответом, Петер загнал его кружку в угол стола, выстроив вокруг нее комбинацию из двух банок с подсластителем и аптечки. Каковы бы ни были правила игры, Джон приближался к поражению, но сдаваться не собирался.

— И я, и этот ребенок — мы оба попали в крупную передрягу, — сказал он. — Думаю, вдвоем нам будет легче выпутаться. А может быть, и нет. Мне кажется, стоит попробовать.

— А может быть, вы все-таки попробуете объяснить мне, почему вы хотите это сделать? — нетерпеливо спросил юноша. — Борьба за справедливость? Убеждения? Я думал, это по части вашего второго пилота.

Рессел пожал плечами. Если бы он влезал во все истории, в которые следовало вмешаться ради убеждений, он потерял бы работу, а то и жизнь, гораздо раньше, заодно лишив Четвертую корабля с грузом или устроив катастрофу, однако вспоминать подходящие случаи ему хотелось не больше, чем спорить о понятии справедливости и способах ее утверждения в границах исследованного пространства. Иногда Джон вообще жалел, что житейские разговоры не могут быть такими же точными и краткими, как переговоры с диспетчером. Линден — другое дело, тот никогда не упускал возможность поболтать. Подумав о напарнике, Джон вернулся к чувству тяжелой утраты; оно не покидало его второй день, хотя Линден был жив, здоров и, вполне вероятно, счастлив.

— Нет, справедливость и убеждения ни при чем. Нужно знать, когда стоит остановиться, и прежде всего заботиться о своих обязанностях, — наконец произнес Рессел.

Петер оживился и стукнул ладонью по столу. Звякнула посуда.

— Правильно. Вовремя останавливаться и помнить про обязанности. Вот и нам пора остановиться и передать мальчишку в нужные руки.

— Я решил забрать его с собой, — повторил Рессел и подошел к окну.

Струйки воды серебрились на солнце, взлетая над фонтаном. Ранним утром рыжий мальчишка смотрел на них так, будто на свете не существовало ничего более совершенного и прекрасного, и тогда Рессел впервые почувствовал, что неведомый мир, запертый внутри чужого сознания, на миг проступил перед ним из тумана и облаков. О том, чтобы разгадать эту головоломку с первой попытки, не было и речи, но теперь Джон догадывался, где лежит ключ. Должно быть, именно это и заставило его принять окончательное решение, но сам он сказал бы — если бы вздумал ответить — что последней каплей стала тень смертного страха на сером заострившемся лице.

Практикант судорожно сглотнул и попробовал зайти с другой стороны.

— Джон, вы не похожи на человека, склонного к необдуманным поступкам.

— Не похож, — согласился тот, — и не вижу здесь большого противоречия: я все уже обдумал.

— Но ведь это неправда.

— Правда, неправда… Петер, какая вам разница, где он в итоге окажется? Никакой формально закрепленной ответственности вы за него не несете. Если вы хотите услышать аргументы в пользу моей позиции, то он у меня всего один: хуже никому из нас уже не будет. Вы готовы с этим поспорить?

— Это смотря как понимать ваше «хуже», — ответил юноша и прибавил: — Вот уж не думал, что вы так близко к сердцу примете необходимость отправить мальчишку в закрытый интернат. Что же, по-вашему, на улице ему было хорошо? Тогда давайте выпустим его обратно в естественную, так сказать, среду обитания. Идея эта, если я правильно помню, вам не понравилась.

Помолчав, он встал и снова прошелся по комнате, беспорядочно переставляя с места на место разные предметы.

— Джон, вы здорово заблуждаетесь: может быть хуже, может, и намного. А если вы не справитесь с ребенком, если он начнет болеть, будет плохо вести себя или окажется не таким, каким вы его тут себе напредставляли? Это ведь так не делается. Вы пожалеете. Парнишке не повезло, ну и пусть его жизнь пойдет по обычному пути, предусмотренному для таких случаев. Ну, вырастет он, станет обслуживать какую-нибудь примитивную машину, что такого?

Юноша вынул из кармана зеркальце и продолжил, рассматривая свою шишку:

— Зачем ему лишние потрясения? Он к вам привяжется, будет всюду за вами бегать, мешать работать, и вы сдадите его в тот же интернат, но объяснить сотрудникам его появление и статус вам будет гораздо труднее. А уж как переживет это сам ребенок, я думаю, рассказывать не нужно.

— Если он настолько неразвитый, как посчитала эта комиссия, он вообще не должен замечать перемены в своей жизни, — возразил Рессел. — Послушайте, Петер, мы с вами препираемся уже сорок минут. И, если честно, я не понимаю причин вашей личной заинтересованности в этом деле.

Практикант вздохнул.

— Да мне просто все это надоело, и заинтересован я лишь в том, чтобы меня поскорее оставили в покое!

— Задурите голову комиссии хоть чем-нибудь, и больше никто вас не побеспокоит. Не боитесь, что иначе вас попросят сопровождать всю эту компанию в пути или еще что-нибудь в этом роде?

Петер хмыкнул и проникновенно взглянул на собеседника. Казалось, они с Джоном наконец-то поняли друг друга.

— Еще не хватало. Я с ними вдоволь наобщался. Ладно. Вы человек бывалый, не пропадете. Делайте что хотите. Признаюсь, вы мне нравитесь. Да и мальчишке тоже, это видно, — Петер кивнул на постель и неожиданно улыбнулся. — Вы вроде неплохо поладили за эти дни. Со мной он вел себя как неживой, хоть я и был с ним ласков. Может, у вас и вправду все сложится. Только один вопрос: Джон, вы уверены, что вам полностью нравится это решение?

— Не совсем, — ответил Рессел. — Но я его уже принял.

— Это можно сказать обо всех ваших решениях, разве нет? — не без иронии спросил юноша. — Они вам не нравятся, но вы их принимаете и живете дальше.

— Может быть. Кстати, это был второй вопрос вместо одного обещанного. Теперь моя очередь. Петер, а вам многое нравится из того, что вам приходится делать?

— Нет, — помолчав, сказал практикант. — Я всегда мечтал быть судовым врачом на исследовательском корабле, но не прошел отбор по здоровью. А для того, чтобы остаться в университете и заниматься научной работой, мне не хватило нескольких баллов на выпускном экзамене.

— Вот видите. Вы выбрали скучную специальность и теперь всю жизнь будете осматривать и допускать к рейсам исключительно здоровых, жизнерадостных, физически развитых людей, а потом списывать из флота их же, только постаревших, глуховатых и с больными суставами. Никаких интересных задач, никакой героики.

— Ну, не так все скучно. Отработаю здесь по распределению, получу опыт и попрошу перевести меня куда-нибудь, где пользуются более современной техникой. Если повезет, буду наблюдать за тем, как в долгосрочной перспективе влияют на организм пилотов циклонные двигатели.

— Четвертая скоро должна принять на испытательный срок новый корабль циклонного типа, так что можете улучить момент и рассказать полковнику Харшл о своих интересах. Она с удовольствием повесит на вас дополнительную работу, — не удержался Рессел.

У юноши заблестели глаза.

— Посмотрим, — сказал он. — Кстати, осматривать здоровых людей тоже не так-то просто. Я, между прочим, еще ни разу здесь не выспался. Ложусь на диван в гостиной, а там вечно какой-то гвалт. Коллеги болтают, разогревают еду, слушают радио, и никто не гасит за собой свет. Этого начальника топливной бригады уже разместили, пустых комнат полно, а я торчу здесь вторую неделю, и полковник Харшл как будто забыла о том, что мне тоже нужно нормальное жилье.

Рессел снял со своего идентификационного браслета небольшой прямоугольник.

— Петер, вот ключ от моей комнаты. Перетаскивайте вещи, а после того, как мы улетим, пойдите в управление и поставьте их перед фактом — я думаю, это у вас получится. Испытание неустроенным бытом вряд ли входит в условия вашей стажировки.

— А так разве можно? — удивился Петер и, помедлив, прицепил карту к цепочке от часов.

— Нельзя, но придется. Нахальства вам не занимать. Дерзайте.

— Тогда спасибо, — практикант встал и еще раз критически оглядел себя в зеркале. — Давненько я не получал по лбу… Все как в первый раз. Ладно. Мне пора. Пойду заговаривать зубы нашей уважаемой комиссии, а потом работать, пока полковник Харшл не обнаружила мое систематическое отсутствие и не сделала организационные выводы. Вы собираетесь улететь сегодня?

— Да, — отозвался Рессел.

Он подошел к панели почтового ящика и быстро набрал сообщение на ремонтную базу, обозначив примерный срок прибытия.

— Ладно, постараюсь вас проводить, — сказал Петер и умчался вниз по лестнице.

В комнате стало тихо. Энди, который умел отсутствовать в помещении, не покидая его пределов, вылез из-под одеяла и сел на постели, скрестив ноги. Он выглядел не таким бледным и не пытался размотать бинты на ладонях. Рессел подумал об этом с удовлетворением.

— Мы с тобой теперь заодно, хотим мы оба того или нет, — сказал он. Собственный голос, негромкий и глуховатый после долгого спора, прозвучал для него словно со стороны: слишком уж нелепой получилась фраза.

Мальчишка обернулся к нему, но сразу отвел взгляд, устремив его в противоположную стену, а потом сделал то, от чего у Рессела по спине явственно пробежал холодок: плавно поднял полусогнутую правую руку и качнул ладонью с растопыренными пальцами.

«Все в порядке», — прочитал Рессел; на знаки жестовой сигнализации он реагировал рефлекторно.

Чтобы исключить всякую случайность, он произнес эту формулировку вслух и переспросил:

— Я правильно тебя понял?

Обмотанная бинтом ладонь снова поднялась и описала в воздухе плавную дугу.

— Все куда интереснее, чем я думал. Даже не знаю, радует меня это или пугает. Я скоро приду, — пообещал Джон и отправился на улицу.

Его разбирало любопытство, однако он справедливо полагал, что излишней настойчивостью здесь ничего не добиться, и потому отложил попытки наладить контакт на потом.

Разговор с Петером отнял много времени и сил. Стоило поспешить. Закуривая на ходу, Рессел шагал к администрации. Неожиданное открытие позволяло решить главный вопрос, ответа на который не нашли ни врачи, ни директор Нуба, ни двое чиновников из школьной системы: воспринимает ли Энди хоть какой-нибудь язык и вообще речь как таковую? Мальчишка осознанно использовал жест — не случайный, не изобретенный им самим и потому бессмысленный для других; это был жест с общепринятым значением, и более того — с его помощью Энди отреагировал на обращенные к нему слова, не оставляя возможности разночтений. Можно было не сомневаться: Энди понимал универсум и знал, как сообщать информацию без слов, а сигнальные жесты, конечно, перенял у портовых рабочих. Итак, все действительно обстояло интереснее, чем казалось Ресселу еще с утра.

В вестибюле управления, никем не замеченный, Джон еще раз изучил план ближайших рейсов, запомнив не только маршруты, но и фамилии пилотов. Через час и одну минуту со станции должен был стартовать корабль с партией бортового оборудования, которое отправляли на завод-изготовитель для планового ремонта; пункт назначения корабля, крупный грузопассажирский порт Солидарность, единственный в зоне действия доступных шлюзов обеспечивал регулярную связь между Центральным и Южным квадратами. Обязанности командира экипажа в этом рейсе выполнял Гаррис, а место за правым пультом занимал смутно знакомый Ресселу молодой пилот, присланный в городок после учебы.

Решив испробовать этот вариант, Рессел поторопился домой. Мальчишка сидел на кровати, по-прежнему сверля глазами стену. Джон отправил в мойку посуду, быстро собрал с тумбочки разную мелочь и, уединившись за дверцей шкафа, переоделся в старую военную форму. Он сделал это с большой неохотой, но ничего другого не нашлось.

Двойная пряжка поясного ремня застегивалась на те же дырки, что и двадцать четыре года назад, и форма тоже была той же самой — Джон, от природы невзрачный и щуплый, с возрастом не приобрел солидности. А вот Линден чуть ли не каждый год заказывал к праздникам новый комплект, но сначала непременно доставал из шкафа старый, бурчал себе под нос что-то о непозволительно вкусных пирожках в столовой и, сокрушенно качая головой, пытался втиснуться в куртку. Джон представил эту картину и невесело улыбнулся. Они с Линденом успевали изрядно надоесть друг другу за время работы, но это не мешало им часто видеться в городке — вместе ходить на инструктажи, курить во дворе по вечерам или бродить по берегу, обсуждая все подряд. Напарник улетел меньше суток назад, а Рессел уже вспоминал его на каждом шагу и отчего-то был уверен, что им не суждено повстречаться снова.