За столом кто-то кашлянул. Директор Нуба негромко беседовала с мужчиной. Женщина делала пометки в планшете; в ее руке сухо постукивало перо.

— Не бойся, мы просто хотим с тобой поговорить, — сказала она, снова обращаясь к мальчику.

Никто не ожидал, что обыкновенная фраза, произнесенная спокойным дружеским тоном, окажет на Энди столь сокрушительное воздействие: вскочив с дивана, мальчишка бросился в дальний угол и рухнул на колени, закрыв лицо руками. По пути он опрокинул росшее в стеклянной колбе карликовое деревце и врезался в витрину с поделками; на пол брызнули осколки. Энди ничего не знал ни о процедуре, которой его подвергли, ни о намерениях собравшихся, но безошибочно уловил рассеянную в атмосфере угрозу. Подавленный праздничным убранством школы после однообразия блоков медцентра и блеклой обстановки в комнате Рессела, доведенный до паники прикосновениями, взглядами, вопросами, Энди буквально погибал от страха, но для того, чтобы осознать, в какой смертный ужас провалился мальчишка, взрослым понадобилось битое стекло.

— Хватит, ему и так хуже некуда, — резко сказал Петер.

Энди распластался на полу позади уцелевших цветочных горшков. Юноша предпринял попытку заглянуть в его укрытие, но поранился осколком и теперь заклеивал пластырем порез на ладони. Наира хмурилась и кусала губы. Представители государства просматривали сделанные записи. Некоторое время в учительской было очень тихо. Первым нарушил молчание мужчина.

— Что ж, все ясно. Вам сразу нужно было обращаться не в отдел образования, а в ближайший специнтернат. Собственно, на этом мы можем с вами расстаться, но мальчика вам девать некуда. Придется искать какой-то выход. Ладно. Чтобы все это не тянулось вечно, мы сами оформим все документы и сопроводим ребенка в распределитель.

— Если это окажется нам по силам, — добавила женщина. — Дайте ему для начала успокоительное.

Энди по-прежнему лежал вниз лицом на узорчатой плитке. Петер нервно заходил по комнате.

— Специнтернат… Вы имеете в виду одно из тех заведений, какими пугают отстающих школяров?

Члены комиссии наклонились к планшетам.

— Не совсем, — сказал мужчина. — Отстающие ученики распределяются по школам с облегченной программой, ремесленным училищам и так далее. Если интеллект у ребенка развит по возрасту, но есть проблемы с речью, он занимается в специальном классе и осваивает подходящую профессию по своим силам, — встретив нетерпеливый взгляд практиканта, он оставил в покое школьную систему, о которой намеревался рассказать подробно, и понизил голос: — В случае с этим ребенком, я боюсь, мы можем говорить лишь о приобретении каких-то элементарных навыков. Мы определим его в интернат для детей с тяжелыми нарушениями развития.

— Разве для того, чтобы точно установить вид и степень нарушений развития, не требуется полноценное обследование? — спросил Петер. — Здесь его провести никак не получится, потому-то мы и обратились к вам.

Женщина отложила планшет и поправила значок на отвороте пиджака.

— Заключение психолого-педагогической комиссии всегда можно оспорить. Но тогда мы не сможем забрать ребенка, и вам придется взять на себя заботу о нем на неопределенный срок — это во-первых.

— Во-вторых, — продолжил мужчина, — оспорить заключение комиссии может только родитель или опекун. У этого ребенка нет ни тех, ни других, и поэтому все решения, касающиеся его судьбы, будет принимать государство, которое мы в данном случае и представляем. Поместить ребенка в подходящее заведение — единственное, что можно сейчас для него сделать, и будет хорошо, если там он научится самостоятельно себя обслуживать и выполнять несложную ручную работу. По его меркам это уже будет значительный успех.

Рессел давно мечтал о сигарете и пересчитывал цветные квадраты на полу и стенах — это отвлекало от боли в колене и гасило нараставшее раздражение. Обмен репликами между Петером и двумя членами комиссии все больше напоминал прения в суде, и Джон решил вмешаться.

— Насчет самообслуживания. Сегодня с утра он сам оделся, — негромко сказал он.

Чиновники обернулись к нему с легким недоумением, и Джон понял, что его присутствие озадачило их сильнее, чем смысл сказанного. Рессел даже не был уверен, правильно ли его расслышали.

— Десять минут назад вы сами позволили мне остаться, — подсказал он. — Вообще-то вы могли бы спросить у меня, откуда здесь взялся этот ребенок и как он провел последние двое суток.

— Это нам известно со слов уважаемой директора Нубы, — ответила женщина.

— Еще вы могли бы прочитать медкарту, которую я дал вам до начала нашего собрания, и узнать, что мальчишка не говорит и что совсем недавно его чуть не убили в драке, — с досадой произнес Петер. — Если принять во внимание эту деталь, его нынешнее поведение, я полагаю, покажется не таким уж странным. Социальную запущенность тоже не стоит сбрасывать со счетов. Этим ребенком никто и никогда не занимался.

— Им займутся в интернате — если вы, конечно, не станете препятствовать тому, чтобы он там оказался. Но в таком случае вам придется следить за ним и дальше — до приезда особой комиссии в расширенном составе, — отрезала женщина, опять принимаясь писать.

— А это, насколько мы видим, неудобно для всех — у каждого из вас много работы, — прибавил ее коллега.

Тяжесть этого довода обрушилась на собравшихся, и возражать не стал никто. Представитель государства убрал с поверхности стола виртуальную клавиатуру.

— Теперь мы хотели бы перейти в пустой класс и составить окончательное заключение, — сказал он, и члены комиссии вышли.

Рессел подумал, что двое из отдела образования исправно соблюдали все, что касалось канцелярской стороны дела, сохраняя при этом полное безразличие к его сути. Формальный подход, явленный во всей своей беспощадности, был хорошо знаком Ресселу по врачебным освидетельствованиям в войсках и на гражданской службе. После ранения Джона быстро уволили из армии, а позже, когда государству понадобились умелые рабочие руки, его без лишних проволочек зачислили в грузовой флот, снова разрешив ему летать. В Четвертой врачи не слишком интересовались его коленом, раз за разом по инерции признавая опытного пилота годным к нагрузкам, и если бы не ряд неудачных совпадений, Рессел и дальше жил бы так, как привык, до самой отставки по возрасту, о которой собирался подумать ближе к шестидесяти. Понаблюдав за работой государственной комиссии в школе, он усмотрел некую горькую иронию во всем, что довелось пережить ему самому. Сильнее захотелось курить. Джон встал с дивана и едва не скривился от боли.

— Я выйду ненадолго, а потом вернусь, если вы не возражаете, — сказал он.

— Погодите, я с вами. Да провались оно все! Это было хуже экзамена, — пробормотал Петер, выхватывая из кармана сигареты, но по выражению лица Наиры догадался, что та не хочет оставаться наедине с мальчишкой, и тяжело вздохнул: — Эх, ладно, давайте по очереди…

После пары затяжек в голове у Рессела слегка прояснилось. Несуразная история, в ход которой он вмешался против собственной воли, теперь и в самом деле шла к завершению. Курить у школы было запрещено, и Джон устроился в закоулке между живой изгородью и хозяйственной пристройкой. Он опасливо озирался, прятал сигарету и всячески оттягивал момент возвращения в учительскую — словом, вел себя как провинившийся школяр, ожидавший наказания за какой-нибудь проступок. Подумав об этом, Джон грустно усмехнулся: хлопоты с мальчишкой вполне можно было рассматривать в качестве заслуженной кары за постороннего на борту корабля и все прочие нарушения, допущенные экипажем «Громобоя» в последнем рейсе. Джон вспомнил о письме с базы и подумал, что мог бы плюнуть на все, уйти домой и запланировать отлет на вечер, но вместо облегчения испытал при этой мысли смутное беспокойство. Что-то не складывалось, что-то было не так — что именно, Рессел пока не понимал, но решил вернуться.

Петер, сердитый и возбужденный, встретил его внизу. На лбу юноши зрела шишка. Практикант произнес длинное ругательство на старинном диалекте, известном всем студентам-медикам, и мрачно сообщил:

— Наш юный друг сбежал.

— Сбежал — найдем, — ответил Джон, подумав про себя, что конец дурацкой истории опять откладывается. — Это у вас еще что за боевое ранение?

— Директор Нуба заблокировала с пульта все двери, а я как раз стоял в проеме и получил по лбу.

— И как же он сбежал?

— Очень просто. Рванул из учительской вслед за вами, а когда я выскочил за ним, в коридоре было пусто — добежать до выхода он точно не успел и теперь прячется где-то в школе. Директор Нуба пошла проверять второй этаж, а эти двое болванов сидят в классе и пишут. Хорошо бы найти мальчишку до того, как они закончат. Впрочем, директор, кажется, им уже обо всем рассказала. Вот запасной ключ, держите.

У ближайшей информационной панели Рессел нашел план здания. На первом этаже находились учительская, комната для общих занятий, столовая, спортзал и классы; коридор шел по периметру школы.

— Вы направо, я налево. Встречаемся здесь же. Блокируйте за собой все двери, иначе мы будем искать его до бесконечности, — сказал Джон, и они отправились в разные стороны.

За дверями классов скрывалась каникулярная пустота. Рессел заглядывал под парты, открывал шкафы, трогал оконные рамы и вентиляционные решетки. Мальчишка пропал, умудрившись озадачить даже шустрого Петера. Несмотря на небольшие размеры школы и простоту планировки, поиски обещали быть долгими. Энди наверняка умел прятаться, по нескольку часов оставаясь незаметным, и Джон давно уже сомневался в том, что мальчишка ничего не соображает, хотя Наира и члены комиссии были уверены в обратном.

Дорожки на полу спортзала приятно пружинили под ногами. Джон обошел стойки с инвентарем, проверил душевую и кабинки в раздевалках и остановился у школьного бассейна. Год назад, когда городской дом спорта закрывался на ремонт, Рессел раз или два приходил сюда за компанию с Лидненом. Он вспомнил дрожащий свет на поверхности воды и приложил ключ к замку.

Беглец неподвижно сидел возле бортика, обхватив руками коленки, и смотрел прямо перед собой бессмысленными, побелевшими от страха глазами. В рыжих волосах путались солнечные пятна. Из пореза на подбородке сочилась кровь — мальчишка размазал ее по лицу и выглядел сейчас не лучше, чем неделю назад, когда Джон перевязывал ему плечо, почти уверенный, что прикасается к мертвому телу. На воде покачивался желтый мяч.

Загадочным образом Энди успел оказаться на другом конце здания до того, как Наира перекрыла все двери. Этот любопытный факт заслуживал отдельных размышлений, но Рессел отбросил его подальше, заодно подавив желание достать очередную сигарету и выкурить ее прямо здесь. В нем вскипала запоздалая злость. Он понимал, что передать государственным службам одичалого беспризорника, не применяя к нему насилия и щадя его чувства, получится только в теории, но все-таки не ожидал погрома в учительской и столь явного безразличия со стороны директора школы и представителей государства: их поведение вызвало у Энди сильнейший приступ паники, и можно было лишь предполагать, чем обернутся для мальчика перелет в сопровождении этих неприятных людей и общение с персоналом интерната. Джон снова полез в карман и нащупал зажигалку. Ему все меньше нравилось и то, что уже произошло, и то, что должно было произойти вскоре.

Он подошел к краю бассейна и присел на корточки. Колено хрустнуло. Мальчишка поднял голову и вдруг уставился прямо на Рессела сухими воспаленными глазами. Джон вспомнил, что ни разу еще не застал его в слезах. На мгновение это показалось Ресселу странным, но потом он вспомнил и другое: дети с такими глазами бродили по разрушенным городам, дни и ночи стояли в очередях на эвакуационный транспорт, приносили воду почерневшим от усталости людям в форме и спокойно, как самую обыденную вещь, рассматривали страшные пробоины в обшивке подбитых кораблей.

— Рядом давно нет войны, а ты будто вывалился прямо из тех времен, — тихо сказал Джон.

Энди моргнул, поднес руку к лицу и сунул в рот грязные пальцы. На испачканной кровью ладони сверкнул и сразу же исчез в рукаве осколок синего камня. Рессел вздохнул и с трудом поднялся, потирая больное колено.

— Пойдем отсюда. Мне тоже все это надоело.

Мальчишка побрел за ним, держась на пару шагов позади. Никем не замеченные, они покинули школу и вернулись к общежитию. На скамейке у входа лежало брошенное одеяло. Энди схватил его и зашагал вверх по лестнице. В комнате он повалился на кровать и лежал, забившись в угол, но при виде еды ожил и позволил Джону обработать свои порезы.

Рессел сидел у стола, постукивая по нему пальцами. Медленно тянулись минуты. Обессилевший мальчишка прижимал к себе скомканное одеяло. Пора было пойти к Наире, предъявить найденного беглеца и, навсегда выбросив его из головы, заняться собственными заботами. В приоткрытую дверь коротко и вопросительно постучали.

— Входите, Петер, — наугад сказал Рессел и не ошибся: возникший у порога практикант рухнул на свободный стул и потер виски.

— Так я и думал, что найду здесь вас обоих. Голова раскалывается. И пообедать из-за этого сборища не вышло.

Джон молча заварил чай и вскрыл консервную банку. Петер тут же опрокинул в себя ее содержимое, не поинтересовавшись составом.

— Вам надо чаще есть и спать, — заметил Рессел и потянулся за следующей банкой.

— Вам тоже, — давясь холодными шариками из теста, отозвался юноша. — Глаза провалились, лицо бледное, да и в целом вид у вас не очень. А скажите, Рессел, когда вы в последний раз были в отпуске?

— Год назад или около того.

— Прекрасно. И чем вы занимались?

— Торчал в городке, иногда выходил вместо кого-нибудь в рейс и не знал, куда себя девать.

Петер отправил в мусоросборник пустые банки и яростно потер налитую краснотой шишку. Рессел протянул ему тюбик с охлаждающей мазью.

— Спасибо, — поблагодарил юноша и продолжил: — Странный вы человек. Отпуск дается для отдыха. Можно же поехать куда-нибудь, посмотреть старинные города… Выставки, музеи, архитектура, все остальное. Вот вы видели, например, библиотеку Медицинской Коллегии на Федре?

Рессел усмехнулся.

— Видел, и не раз, — на мониторе системы наведения, а схему бомбометания могу начертить по памяти. Нам тогда было не до спасения архитектурных шедевров, и мое звено могло получить приказ разнести ее без остатка. Бои за центр города без использования флота привели бы к огромным потерям — ну, вы все это в книгах читали.

— Но в конце концов библиотека уцелела — вы все-таки боролись в том числе и за то, чтобы ее сохранить, — живо сказал Петер. — Нам рассказывали, что оккупационное правительство превратило ее в полноценную базу, и наши силы готовы были пожертвовать зданием и частью фонда, которую не успели вывезти, — лишь бы только похоронить тех, кто засел внутри. После реставрации библиотеку отдали моему университету, ну а я часто сидел там по вечерам. Просторно, тихо, красиво — лучше не придумаешь. Кстати, кое-где и сейчас видны следы осколков.

Практикант умолк, залпом выпил стакан разбавленного холодной водой чая и спросил:

— Ну ладно, а родственники у вас есть?

Рессел задумчиво вертел в руках ложку. Ему редко приходилось отвечать на личные вопросы.

— Никого, — наконец произнес он. — Своей семьи у меня нет, родителей давно не стало, брат пропал во время войны. Жениться и обзавестись детьми он не успел. Недавно поисковики нашли его тело и документы.

Юноша с сожалением взглянул на Джона и кончиками пальцев дотронулся до рукава его рубашки.

— Примите мои соболезнования, — сказал он.

— Не стоит. В мыслях я давным-давно похоронил его. Хотите еще чаю?

– Ага, спасибо. Кстати, неплохая работа, — Петер показал на перебинтованные ладони мальчика. — Он вам дается, и это меня удивляет.

— Меня тоже, — признался Рессел. — Вы ведь пришли за ним?

Петер вздохнул.

— Да. Те двое чуть было не передумали его забирать. Не слишком-то верят, что он не буйный. Я пытался объяснить им, что парень ведет себя спокойно, умеет рисовать и еще ни на кого не бросался в приступе агрессии. Хотел показать им доску с рисунком, которая валяется у дежурного в кабинете, но они не стали меня слушать. Странные люди. Тут непросто разобраться, но мне все это не нравится, — и практикант выругался.

— И что его ждет, вы знаете?

— Примерно. Он уже вряд ли заговорит, и, если о нем так ничего и не выяснят, ему дадут документы на произвольное имя, ну а дальше он будет жить взаперти, не видя ничего, кроме четырех стен, таких же бедолаг и — в лучшем случае — какой-нибудь мастерской. Никто не будет с ним возиться и определять, так ли уж он безнадежен. В общем, не позавидуешь. Я даже не уверен, что это лучше, чем болтаться на улице.

Джон рассеянно кивнул. Он знал, что брошенный камень врезается в землю не сразу, хотя и намного быстрее, чем сбитый бомбардировщик; пока он летит, есть несколько секунд, чтобы подумать и принять решение.

Рыжий беспризорник, почувствовав, что говорят о нем, зашевелился и поднял голову. Рессел прошелся по комнате и остановился у кровати, на которой спал все эти годы.

— Ну что, Энди с планеты Песочные Дали, — сказал он. — Кажется, нам обоим пора удирать отсюда.